Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

«Тузик» вычерпан. Весла хранятся в сарае, прилегающем к домику Гарри Блю. Я иду за веслами. Никто меня не останавливает: позволение дано мне раз навсегда.

Вернувшись к лодчонке, я прикрепил к уключинам весла, уселся на скамью и быстро отчалил. Послушный «тузик» скользил, рассекая зеркальные воды, легкий и подвижный, как рыба.

Никогда еще сердце мое не прыгало так весело в груди. Море, насыщенное глубокой синевой, искрилось и сверкало на солнце; в нем было спокойствие и безмятежность озера, а вода была так головокружительно прозрачна, что я видел, как на большой глубине, словно в аквариуме, трепыхались изворотливые стайки мелкой рыбешки.

Песок на дне нашей бухты ослепительно-белый, с серебристыми бликами. На нем отчетливо выделяются мельчайшие детали; я хорошо различал маленьких крабов, величиной с золотую монету, которые гонялись друг за другом и преследовали еще более мелких созданий, рассчитывая ими позавтракать. Широкие, как ладони, камбалы, крупные палтусы, целые стайки сельдей, макрель с переливчатой голубоватой чешуей и громадные морские угри, толстые, как боа-констриктор, – все подстерегали желанную добычу.

В наших краях море редко бывает абсолютно спокойным. Этот чудесный штиль был для меня настоящим подарком. Ведь я, как вам уже известно, вышел в «большое» плавание, и погода мне донельзя благоприятствовала.

Вы меня спросите, вероятно, что же я, собственно, затеял?

Сейчас я вам подробно расскажу.

Приблизительно в трех милях от нашего побережья расположен любопытнейший островок. В сущности, это даже не островок, а попросту глыба, едва поднимающаяся над водой. Этот островок был виден с берега лишь при условии отлива. Тогда и невооруженным глазом легко было различить небольшую мачту на каменистом грунте, увенчанную, как трость, набалдашником, выкрашенным в белую краску сигнальным бочонком. Этот сигнал должен был указывать небольшим суднам на опасность, грозившую со стороны коварного рифа, скрывавшегося в часы прилива под волнами. Если бы не сигнальная мачта, о которой я говорю, многие шхуны и баркасы разбились бы в щепы о подводный камень.

Во время отлива островок почти весь обнажался; он был весь черный, блестящий чернотой полированного агата. Иногда он казался совершенно белым, словно одевался в пушистые снежные сугробы.

В этом странном превращении для меня не было ничего загадочного: я знал, что белая шубка, время от времени одевающая риф, объясняется тем, что густые стаи морских птиц иногда садятся на камень; здесь они делают передышку перед полетом или же выискивают мелкую рыбешку и ракообразных, выброшенных приливом на скалу.

С давних пор этот черный полированный риф возбуждал во мне самое острое любопытство; его отдаленность от берега, его одинокое положение в водной пустыне окружали его в моих глазах особенным ореолом. Но более всего меня манили и притягивали тучи белых птиц, слетавшихся на скалу.

Нигде в окрестностях не замечал я таких неисчислимых птичьих стай. Очевидно, островок был излюбленным местом их отдохновения, ибо с начала отлива они слетались со всех концов горизонта, кружили вокруг сигнальной мачты и хлопьями спускались на черную лакированную скалу, покуда она не побелеет как снег.

Я знал, что птицы эти – чайки, но различал среди них целый ряд разновидностей; были здесь чайки несравненно более крупные, чем их сестры; иногда к чайкам примешивались птицы другой породы – нырки и морские ласточки. Так, по крайней мере, казалось мне с берега, откуда невозможно было точно разглядеть. На этом расстоянии самые крупные птицы представлялись не больше воробушка, и, если бы они летали в одиночку или не сидели на камнях всей массой, не шелохнувшись, никто бы и не подозревал об их существовании.

Все эти птицы, избравшие этот островок своим клубом[46], придавали ему в моих глазах исключительную прелесть. С самого раннего детства я чувствовал в себе ясно выраженную склонность к естественным наукам; я был прирожденным натуралистом, как все другие бойкие дети. Возможно, что другие науки ничуть не менее почтенны и приносят человечеству не меньшую пользу, но ни одна не сравнится с естествоведением, пробуждающим в молодежи вкус к действию и свободе и жизнерадостность.

Интерес к птицам, с одной стороны, и простое любопытство – с другой, давно меня подстрекали посетить заброшенный островок. Взор мой покоился на этой пустынной глыбе не иначе как с вожделением, а первый взгляд свой, выходя на берег моря, я дарил именно этому милому черному рифу. Я до того к нему присмотрелся, что изучил каждую складку камней, обнажаемых отливом, и даже заочно сумел бы сделать набросок таинственного островка. Профиль камней образовывал над водой кривую, с неравномерным спуском и подъемом, напоминая гигантского кита, всплывшего на поверхность океана с застрявшим в спине гарпуном.

Нужно сказать, что мачта привлекала меня не менее, чем остальное. Мне хотелось ее потрогать, узнать, из какого материала она сделана и каковы ее действительные размеры, ибо с берега она казалась тоненькой жердочкой.

Мне было крайне любопытно узнать, что это за набалдашник или бочонок, которым она увенчана, а также каким образом удалось закрепить этот столб на скалистой основе. По всей вероятности, были употреблены солидные скрепы, способные устоять перед напором волн. Сколько раз в штормовую погоду я видел, как вспененные гребни перехлестывают через островок, как бы смывая его без остатка, так что не только мачта, но даже торчащий на ней бочонок скрывались из глаз!

И все-таки сигнальный столб оставался на месте, переживая грозы и бури.

С каким нетерпением ждал я случая посетить заветный островок! Но случай, как назло, не представлялся. Цель была слишком отдаленная, и плыть один я не решался, а сопутствовать мне не хотел никто. Гарри Блю был бы, конечно, самым желанным капитаном такой экспедиции, но ему и в голову не приходило прокатиться со мной на островок; он даже не подозревал, с каким лихорадочным терпением я вглядывался в скалистый массив. Однако он с легкостью мог исполнить мое желание: часто он проезжал мимо рифа и, несомненно, когда-нибудь к нему причаливал; он втаскивал шлюпку на камень и стрелял потом чаек или удил рыбу. Но, к сожалению, в эти соблазнительные поездки он отправлялся без меня, и вряд ли я мог рассчитывать, что он удовлетворит мое жадное любопытство. К тому же после перелома в моей жизни единственным свободным днем у меня осталось воскресенье, а именно этот день для Гарри Блю был самым горячим: он катал приезжих и туристов и забывал обо мне.

Итак, подходящий случай не представлялся, и я отчаялся, наконец, ждать. Я решил осуществить свою мечту сегодня же утром и вышел из дому с твердым намерением отправиться одному на отдаленный островок.

Таков был мой план, когда, отвязав маленький «тузик», я сел на весла и упругими толчками разогнал его по блестящей поверхности воды.

Глава VI

Чайки

Сама по себе моя затея не представляла ничего исключительного; но для мальчишки она была довольно дерзкой. Требовалось проплыть по крайней мере две мили по очень глубоким местам, почти совершенно потеряв из виду берег. Я никогда еще не уплывал так далеко от побережья. Редко случалось мне выходить из бухты на какую-нибудь милю, да и то по мелководью. Правда, вместе с Гарри я объездил все окрестности, но шлюпкой всегда управлял мой старший товарищ, и, доверяясь его искусству и ловкости, я не имел ни малейших оснований беспокоиться. Теперь, когда я действовал на свой страх, дело значительно осложнялось; все зависело от меня самого, и в минуту опасности мне было не к кому обратиться за помощью и советом.

Сказать по правде, не проплыл я еще и первой мили, как экспедиция моя представилась мне в менее радужном свете. Достаточно было любого пустяка, чтобы заставить меня повернуть к берегу; но мне пришло в голову, что за мной следят с пристани или с мола, что кто-нибудь из товарищей с горящими от зависти глазами наблюдает мое отплытие, догадывается, куда я направляюсь, и объяснит мое возвращение самой обыкновенной трусостью.

Короче, подогреваемый самолюбием, которое столкнулось с моей старинной мечтой, я приободрился к приналег на весла.

Приблизительно в восьмистах метрах от черного рифа я бросил весла, сделал передышку, и, проверяя курс, оглянулся на островок. Море стояло очень низко, и скала всеми ребрами вылезала из воды. Но не было видно ни одной пяди камня: несметные полчища птиц одевали его пушистой шубкой. Издали можно было предположить, что над водой висит туча уток или лебедей.

Птицы, образуя как бы белую