Чесночные баллады - Мо Янь

знакомых мне людях в знакомой мне обстановке. Так, встретивший страшную смерть под колесами машины мелкого сельского чиновника четвертый дядюшка списан с моего собственного четвертого дядюшки. Наверно, именно потому, что герои и условия их жизни мне так близки, эта работа и не стала документальной. В послесловии к первой редакции я подчеркивал: это роман, и я не несу никакой ответственности за судьбы действующих в нем лиц. Повторюсь и в этот раз: это роман и описанные в нем события – лишь крючки, к которым крепятся персонажи. Много лет прошло, и инцидент с побегами чеснока уже давно ушел в прошлое, а вот у героев моего романа, возможно, еще остались хоть какие-то животворящие силы.

Когда я только-только начал свой путь в литературе, я часто рассказывал журналистам и друзьям о моих ближайших планах, но именно «Чесночные баллады» продемонстрировали мне, что работа писателя нередко творится помимо его воли. Когда писатель движется к заранее намеченной цели, он нередко оказывается на пути, ведущем в противоположном направлении. Это можно назвать профессиональной трагедией, а можно – роком. Конечно, есть писатели с железной волей, способные обуздывать чувства и не сворачивать с намеченного пути. К сожалению, я не из их числа. На творческом пути я с готовностью поддаюсь любым соблазнам, отправляюсь на поиски приключений по многочисленным окольным дорогам, где меня подстерегают опасности.

Я искренне желаю, чтобы в новом веке больше не происходило таких событий, которые заставили бы меня написать подобный роман. Хотелось бы, чтобы в новую эпоху больше не случалось инцидентов, которые побудят меня писать такие романы.

12 апреля 2005 года

Баллады о сломе эпохи

«Чесночные баллады» написаны в 1988 году, и в самой этой дате угадывается многое. В конце предыдущего года в Китае прошел XIII съезд Коммунистической партии, на котором было принято смелое решение: обеспечить проведение экономической реформы преобразованиями в политической сфере.

Однако это решение натолкнулось на непонимание чиновников на местах. В попытке «расшевелить» косный партийно-административный аппарат «реформаторы» инициировали невиданную гласность в печати. Интеллигенция и студенты поддержали этот порыв. Они стали гораздо более откровенно и критично высказываться. Уже в следующем году все эти настроения привели к волнениям, центром которых стала площадь Тяньаньмэнь в Пекине.

Ну а в феврале 1988-го молодой, 33-летний Мо Янь, внезапно ставший известным после киноэкранизации повести «Красный гаолян», приехал из Пекина в родной уезд Гаоми провинции Шаньдун для празднования нового года по лунному календарю.

Здесь в газете «Дачжун жибао» он прочитал об инциденте, который имел место в соседнем уезде Цаншань в мае 1987 года: крестьяне подняли настоящий бунт против чиновников, прекративших закупки продукции, ссылаясь на перепроизводство и переполненные склады.

Беспорядки длились в течение одного дня в мае. Крестьяне, требовавшие встречи с руководством, побили окна в здании правительства. Некоторым удалось прорваться вовнутрь, где они разгромили кабинеты, попортили мебель и документы. Уже к вечеру порядок был наведен, зачинщики арестованы. Досталось не только им, но и уездным руководителям, которые были сняты с должностей (впрочем, сам Мо Янь, судя по последним строкам романа, в их наказании уверен не был).

Эта история хорошо ложилась в створ усилий «реформаторов» на местах по борьбе с консерваторами, поэтому ей был дан ход в прессе. Мо Янь был настолько возмущен (или же, наоборот, вдохновлен перспективами скорых перемен, которые должны были видеться ему неизбежными), что отложил в сторону текущие проекты, и, как считается, всего за 35 дней написал «Баллады». Сохранив канву, но сконструировав все остальное.

Как Мо Янь сам признает в авторском послесловии, он не изучал какие-либо иные материалы о бунте и не выезжал в Цаншань для сбора интервью. Очевидно, ему это было и не нужно. Он и так отлично представлял жизнь на селе, сам родился в деревне и до 21 года, когда оказался в Народно-освободительной армии Китая, работал на земле.

На тот момент реформы ни ему, ни его односельчанам отнюдь не казались «историей успеха». Если одни считали их половинчатыми и требовали расширения и углубления, то другие относились к ним примерно с теми же чувствами, как в начале 1990-х обманутые «приватизацией», оставшиеся без пенсий, накоплений, работы российские граждане воспринимали деятельность Ельцина, Чубайса и иных «младореформаторов».

Суть конфликта, произошедшего в Цаншане, если описывать его терминами политэкономии, заключается в том, что в рамках политики реструктуризации сельского хозяйства власти призвали крестьян перейти от производства зерновых на товарные культуры – а именно на чеснок, а точнее на стрелки чеснока, которые используются в китайской кухне[127]. Его перепроизводство привело к обесцениванию товара. И к этому оказались не готовы ни сами крестьяне, ни чиновники.

Мы можем предположить, что аналогичная ситуация могла возникать и в других уездах. В течение нескольких лет в середине 1980-х переход на товарное производство был столь выгоден, так что все больше и больше крестьян отказывались от посадок риса и отдавали землю под чеснок (фрукты, арахис, хлопок, табак и так далее – нужное подставить).

В случае с Цаншанем весной 1987 года под чеснок была отдана большая часть земли в уезде. Между тем, в уезде не хватало не только толковых специалистов, которые могли бы разъяснить риски перепроизводства, но и складов для хранения скоропортящегося продукта (5–6 дней с момента сбора), а также обычных дорог и транспорта, чтобы вывезти товар в те же Пекин или Тяньцзинь, находившиеся всего в 600 км от места действия.

Когда первый урожай 1987 года был получен, и сразу же выяснился огромный излишек товара, чиновники бросили крестьян на произвол судьбы. Иными словами, переход к товарному производству был осуществлен по законам плановой экономики, а в кризисной ситуации власти реагировали по законам рынка.

Отдельно масла в огонь подлили многочисленные случаи поборов со стороны различных инстанций, где каждый чиновник стремился нажиться на чрезмерно разбогатевших, по их мнению, крестьянах.

Мо Янь напрямую связывает трудности, с которыми столкнулась сельская община, с крахом традиционных социальных структур. Герои романа оказываются между прежними патриархальными устоями (уже угасающими, но все еще сильными) и давлением новой коррумпированной политической власти (она уже действует, но при этом опирается не на традиционные конфуцианские ценности, а попросту на «право сильного»).

Как и в романе «Тринадцатый шаг», главным эмоциональным фоном книги становится все то же чувство растерянности и потери почвы под ногами – только на этот раз не в городе, а в деревне. И в этом совершенно очевидно фиксируется дух конца 1980-х в Китае.

За десять лет до того подобное произведение вряд ли могло появиться. Во-первых, процессы трансформации сельской общины еще только начинались. Во-вторых, в первые годы реформ именно деревня находилась в их авангарде. И для китайских писателей