Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

Ему практически ничего не было известно, кроме того, что Хэй Янь – темный заклинатель и что они одногодки. Но Цин Е был искренне уверен, что за мрачным фасадом должно скрываться нечто большее. По его мнению, людям, подобным Хэй Яню, молчаливым и угрюмым, просто не хватает рядом человека, который смог бы их растормошить и поднять настроение. И поэтому Цин Е радовался даже тому, что Хэй Янь просто принимал его маленькие жесты помощи.

Цин Е всегда был истинным экстравертом. С любым мог моментально найти общий язык, получал удовольствие от шумных людных мест, от выставок, кинотеатров, концертов, вечеринок. Общение для него жизненно необходимо, как воздух или вода. Но иногда – довольно часто, на самом деле, – оно оставляло ощущение пустоты без столь же яркой обратной связи. Одноклассники называли Цин Е приставучим и инфантильным. Даже отец, кажется, считал его слишком надоедливым.

Но Цин Е продолжал смеяться и болтать, потому что иначе не чувствовал себя настоящим и живым. Когда Хэй Янь все же отвечал, то делал это по большей части холодно и отстраненно, однако это Цин Е устраивало. Его не совсем игнорировали и вроде бы слушали. А потом даже подпустили ближе, что прежде казалось нереальным.

А сейчас Цин Е не знает, как дальше общаться с Хэй Янем. Он ничего, кажется, уже не знает.

Внутри – черная дыра на месте, что когда-то занимал отец. Цин Е не понимает толком, что́ чувствует больше, скорбь или болезненное разочарование, потому что эмоционально близки с отцом они, в общем-то, никогда не были.

Вечно в делах, в работе, даже когда еще не стал деканом. Совместные вечера – только по праздникам, и то не в тишине лишь потому, что говорил Цин Е. Он не знал, как заслужить внимание, как заставить хотя бы немного заинтересоваться тем, что у него на душе, чем он живет, с кем общается. Отец спрашивал только об учебе, что в школе, что в университете – в университете даже больше. Как будто это волновало его сильнее всего остального.

Теперь понятно почему.

В груди скручивается боль, такая сильная, что от нее тяжело дышать. Цин Е помнит, как сердце треснуло, когда он увидел текст на экране монитора. И как все внутри рассыпалось на куски, когда он понял, что сделал только хуже тем скандалом, который устроил отцу. Цин Е задыхался, видя по периферии стремительно подступающую тьму, когда до него вдруг дошло: Хэй Янь нарочно позволил ему узнать. Нарочно позволил испытать тот гнев, которым Цин Е был переполнен после прочтения документа.

Он считал, что прав. Что борется за справедливость, что заставит отца раскаяться и так будет лучше, – но в итоге только навредил и себе, и другим. Никому не нужна была правда о завышенных баллах. Она только расколола его жизнь на тысячу кусков, и он, дурак, сам был виноват, потому что нужно было сначала думать, а потом делать.

И осталась лишь пустота. Она была, когда их с отцом везли в полицейской машине, а он смотрел на Цин Е так, будто тот его предал – хотя, по сути, так оно и есть. Когда отец умер. Когда Цин Е отчислили и заставили съехать из общежития. Когда Хэй Янь попытался что-то сказать, но потом, видимо, передумал и лишь молча смотрел на него.

У Цин Е, видимо, не было друга.

Теперь нет еще и отца.

Едва Цин Е вышел из общежития, как ему позвонили и снова пригласили в полицейский участок. Он не смог смотреть на труп отца. Его вырвало потом в коридоре – почти одной желчью, потому что в желудке ничего не было, он не мог заставить себя ничего съесть. Он долго извинялся. Подписал какие-то бумаги, что не может сам позаботиться о погребении и передает это государственным организациям.

«Прости, отец. Я не провожу тебя в последний путь».

Теперь это странное воспоминание, как будто вытесненное из головы. Цин Е не помнит картинки, не помнит звуков, не помнит ничего, кроме тошноты, ощущения всепоглощающего ужаса и раскрывающейся ликорисом[34] черной дыры в груди. Или, скорее, расширяющейся до таких размеров, чтобы поглотить глупое сердце. Раскрываться она начала еще в тот миг, когда Цин Е прочитал бездушные строки на экране ноутбука.

Его снова расспрашивали, но Цин Е был уже не в состоянии отвечать, в голове было тихо, бело и пусто. Промучив несколько часов, ему дали подписать еще кучу документов – он даже не вчитывался, каких именно. И ушел, едва ему позволили, – а дороги до квартиры не помнил. Все как в тумане, в полузабытьи. Хотелось уснуть и проснуться в мире, где ничего не случилось. В искусственной мишуре, удобной маленькой теплице, где его вырастил отец.

На следующий день пришли представители администрации и сказали, что он должен освободить жилье в течение трех дней, так как оно принадлежит государству и теперь, после совершенного отцом должностного преступления, он не имеет права здесь жить. «Вы зарегистрированы в другом населенном пункте, поэтому можете переехать туда», – сказали Цин Е. А он даже не нашел в себе сил спорить.

Куда переехать? В старенький полузаброшенный дом в далеком городке, где они с отцом появляются – появлялись – только летом с тех пор, как не стало матери двенадцать лет назад? И что он там будет делать? У него почти нет денег на карте, а вступить в наследство… он не знает как.

Положенные ему три дня Цин Е собирал вещи, перехватывал время от времени что-то из холодильника, плакал и спал. Плакал не потому, что отца больше нет, – а потому, что реальность, в которой существовал, лопнула мыльным пузырем. И он только теперь понял, что за пределами этого пузыря жестокая жизнь, которая не прощает ношения розовых очков и необдуманных поступков.

У Цин Е всегда было все, о чем он только пожелает. Отец сам покупал продукты и в выходные готовил еду на неделю, а Цин Е только забирал ее в общежитие. Отец оплачивал одежду и обувь, исполнял малейший каприз, стоило Цин Е лишь попросить. Любой, кроме хоть одного разговора по душам – это было, кажется, невыполнимым. Отец устроил его поступление, протолкнув на бюджет.

А теперь кто он, если его жизнь постоянно определяли за него?

Хэй Янь вот всего добивался сам, старался, зарабатывал деньги, не жалея себя, – Цин Е