Башмаки на флагах. Том 4. Элеонора Августа фон Эшбахт - Борис Конофальский

Не прошло и пятнадцати минут, как дело было кончено, тех, кто был на холме, ландскнехты с удовольствием добивали всякими разными способами. И ножами резали, и клевцами или молотами дробили врагам лица или суставы. Или ещё как-нибудь убивали. На этот счёт эти господа были очень изобретательны. А тех, кто сбежал вниз, у подножия холма встречали стрелки и кончали дело простым ударом ножа или выстрелом в лицо. Надо же разрядить аркебузу после боя. Ну не в воздух же стрелять. Некоторых, самых проворных, которым удалось убежать от стрелков, ловили кавалеристы. В общем, вряд ли кому из тех горцев, кто стоял на том холме, удалось уйти живым.

— Есть ли потери среди ваших людей? — спросил Волков, подъезжая к капитану Кленку.

— Семеро раненых, — невозмутимо отвечал тот, — может быть, один помрёт, крепко его сволочи пырнули.

— Восхищён вашими людьми, — честно признался кавалер. — Вы просто пример всем иным, как надо воевать.

— Благодарю вас, генерал, — всё так же невозмутимо говорил капитан. Эту похвалу он воспринимал как должное. Но было кое-что, что он желал услышать от генерала, кроме восхищения. — Надеюсь, что и награда наша в конце кампании будет соответствовать нашим умениям.

— Будет, будет, — обещал Волков с усмешкой, думая о том, что о награде ещё говорить очень рано.

Ландскнехты, стрелки и кавалеристы тем временем уже обшаривали трупы поверженных врагов. По негласному закону, офицеры на поле боя ничего не трогают, всё, что там есть, — добыча солдат, всё, от кошельков и перстней мертвецов до одежды, доспехов и сёдел.

Приехал Роха и сказал генералу и капитану Кленку:

— Хорошо, что мы их так поймали, отличные были солдаты, в отличном доспехе.

— Да, — согласился с ним капитан ландскнехтов, — это были бойцы первых рядов. В другом случае весьма много крови нам бы попортили.

Теперь у Волкова настроение явно улучшилось. Утреннее вязкое и тяжёлое сражение в лагере, сражение с большими потерями и без явного разгрома отступившего в порядке врага, не давало людям уверенности в будущих победах. А тут совсем иначе. Хороший, крепкий отряд врага уничтожен полностью, и при том, что его люди потерь почти не понесли. Да, это победа.

— Господа, собирайте людей, пора возвращаться в лагерь, — говорит он и добавляет: — Майор фон Реддернауф, передайте ротмистру Каплецу и его людям, что они получат пятьдесят талеров награды за отличный дозор.

— Передам, — отвечал командир кавалерии.

— Что ж, и кавалеристы иной раз бывают полезны, — ёрничал Роха, — и на этот раз они заслужили честно свою награду.

Отряд собрался, построился, пошёл на восток, к лагерю. Часть людей несла неплохие, только что добытые, доспехи, часть людей даже уже надела их на себя. А со всех окрестных деревень уже сбегались к месту побоища местные люди. Бабы рыдали, мужики послали гонца в место, из которого был набран отряд. Кому радость, а кому и горе. Это и есть война.

В лагерь отряд входил под радостные крики, первыми туда вошли посланные заранее кавалеристы, они уже доложили, что вражеский отряд был уничтожен полностью, и у всех солдат полка Брюнхвальда эта весть вызвала душевный подъём. Ещё бы, утром было не до радости, едва-едва удалось пересилить врага, а тут вон какая удача.

Солдаты славили его, когда он въехал в лагерь:

— Эшбахт! Слава нашему генералу!

Но всё это было не то, не то. Ему надобно было иное. Похожее, но иное. И нашёлся же тот, кто звонким голосом капитана Вилли крикнул главное, то, чего он ждал:

— Длань Господня! Храни вас Бог, генерал!

Да-да, именно это он и хотел услышать, и вовсе не для того, чтобы елеем сладким умащивать сердце старого солдата, а для того, чтобы в это верили его люди. А они должны верить, что так и есть, что он и есть Длань Господа. Иначе горцев не одолеть.

— Длань… Длань Господня, — неслось со всех сторон.

Он только кивал во все те стороны: да, так и есть, сам Господь меня ведёт, а раз так, то и волноваться вам нечего. Идите за мной, и воздастся вам, праведным.

Всё было прекрасно. Кленк и Роха на радостях хотели было от работ увильнуть, мол, мы же в деле были, но Волков не дозволил.

До темноты ещё три часа, частокол, ров и рогатки надобно делать.

И никто ему, Длани Господней, перечить не посмел.

Не зря он посылал господина Фейлинга считать лодки и баржи на пристань Мелликона. Не зря он считал амбары, что у пристани были. Едва солнце осветило мир, ещё роса по траве лежала, как пришёл фон Каренбург, что дежурил у его палатки, и сказал, что к нему просятся люди из города Мелликона. Капитан-лейтенант Хайнквист, комендант лагеря, спрашивает, пускать ли их к генералу.

Волков знал, что они придут, но не думал, что так рано. Даже позавтракать ему не дадут.

Как и положено победителю, он сидел перед ними под своим знаменем, с ним были люди из его выезда и офицеры его. Горожанам сидеть не дали, просители и побеждённые должны стоять согбенно. Пришло народу много, почти дюжина всякого важного люда городского.

— Что же вам не спится, господа, отчего меня отвлекаете от завтрака? — спрашивал он без грубости и даже вальяжно.

— Господин Эшбахт, мы бы не осмелились вас беспокоить, коли люди ваши не беспокоили бы нас, — начал самый старший из пришедших. — Все баржи от нашего берега отошли, ни единой самой утлой лодки у пирсов не осталось. Торговля встала.

— О, торговлишка у вас, говоришь, встала? — едва не ли соболезнующим тоном произносит генерал.

— А ещё ваши люди амбары разбирают наши, — добавляет другой горожанин.

— И заборы, они все заборы берут себе, что у нас на краю города были, — прибавляет третий.

Волков это знал и без них. Он сам на то давал добро. Зачем рубить, да пилить, да потом тащить деревья, если можно отличные брёвна брать, разбирая крепкие амбары. А добротные заборы растаскивать на доски. Но, признаться, тон этих господ и претензии их его удивили и даже повеселили:

— Вы, никак, жаловаться, господа горожане, пришли?

Он даже встал и засмеялся. А с ним над глупостью горожан стали смеяться и молодые господа, и старые офицеры. Господа горожане молчали, они и сами поняли всю неуместность своих претензий.

— А не ваши ли люди вчера недалеко отсюда стреляли в меня? — повышая тон, заговорил генерал. — Не ваши ли люди вчера убили моего солдата и ранили моего сержанта?

— Ну, то дело было военное, — промямлил один из пришедших.

Волков тут подлетает к нему, не смотри, что хром, и шипит дураку в лицо:

— Верно, говоришь, верно, то дело военное. И лагерь ваш дело военное. Для чего его строили? А? Для чего тут припасы готовили, для чего тут добрых людей собирали, как не для войны. А позволь спросить тебя, горожанина, с кем вы воевать собирались? А?