Дым и зеркала - Нил Гейман

– Он умер в одиночестве, – и глазом не моргнув, ответил Благочестивый Дундас, древний, как Мафусаил. – Да всем до лампочки, был ли с ним кто-то или нет. Он умер в одиночестве.

Странно было уезжать из отеля. Я подошел к стойке портье.

– Сегодня под вечер я уезжаю.

– Очень хорошо, сэр.

– Не могли бы вы… э… у вас есть один служащий. Мистер Дундас. Джентльмен в годах. Сам не знаю. Я уже несколько дней его не видел. Мне бы хотелось попрощаться.

– Один из наших смотрителей?

– Да, наверное.

Портье уставилась на меня озадаченно. Она была очень красива, и помада у нее была цвета раздавленной ежевики.

Сняв телефонную трубку, она сказала в нее негромко несколько фраз, потом – мне:

– Прошу прощения, сэр. Мистер Дундас последние несколько дней на работу не приходил.

– Вы не могли бы мне дать номер его телефона?

– Прошу прощения, сэр. Это против правил. – Говоря это, она смотрела на меня в упор, давая понять, что «честное слово, так просит прощения…»

– Как ваш сценарий? – спросил я.

– Откуда вы знаете? – ответила она вопросом на вопрос.

– Ну…

– Лежит на столе у Джоэля Силвера, – сказала она. – Мой парень Арни, он мой соавтор, работает курьером. Он подложил рукопись в кабинет Джоэля Силвера, как если бы она пришла от настоящего агента.

– Желаю удачи, – сказал я.

– Спасибо. – Она улыбнулась ежевичными губами.

В справочной нашли двух Дундасов Б., что показалось мне одновременно маловероятным и показательным для Америки или, во всяком случае, для Лос-Анджелеса.

Первым оказалась миссис Боадицея Дундас. По второму номеру, когда я попросил позвать Благочестивого Дундаса, мужской голос поинтересовался:

– Кто спрашивает?

Я назвался, сказал, что живу в отеле и что у меня осталось кое-что, принадлежащее мистеру Дундасу.

– Мой дедуля умер, миста. Вчера вечером умер. Потрясение или шок иногда оказывают на нас странное действие: клише вдруг становятся реальными. Я почувствовал, как кровь отлила у меня от лица, как у меня перехватило дыхание.

– Примите мои соболезнования. Он был очень приятным человеком.

– Ага.

– Это, наверное, случилось внезапно.

– Годы. Кашлял. – Кто-то спросил у него, с кем он разговаривает, и он ответил, ни с кем, а потом сказал: – Спасибо за звонок.

Я был ошарашен.

– Послушайте. У меня его альбом с вырезками. Он оставил его у меня.

– Хлам про старое кино? – Да.

Пауза.

– Оставьте себе. Этот хлам никому не нужен. Послушайте, миста, мне надо бежать.

Щелчок, тишина.

Я пошел убирать альбом в дорожную сумку и, когда на поблекшую кожаную обложку упала слеза, был поражен, обнаружив, что плачу.

В последний раз я остановился у пруда попрощаться с Благочестивым Дундасом и Голливудом.

По вечному настоящему пруда скользили, едва заметно шевеля плавниками, три совершенно белых призрачных карпа.

Я помнил их имена: Бастер, Призрак и Принцесса, но уже никто и никогда их бы не различил.

У выхода из отеля меня ждала машина. До аэропорта ехать было тридцать минут, и я уже начал забывать.