Игра в умолчания - Макс Мах

«Ремт… Ремт… Но почему я подумал о девочке, одетой мальчиком? Любопытный вопрос…»

6

Она начала было задремывать, пригревшись под теплым одеялом, как вдруг проснулась от бешеного сердцебиения. Очнулась резко, словно вышибленная из сна ударом под вздох: с заполошно бьющимся сердцем, сбитым прерывистым дыханием и горечью во рту.

«Что?!» – но испуганная мысль лишь мелькнула в голове и сразу же исчезла, буквально выметенная спокойным, чуть хрипловатым голосом.

Учащенное сердцебиение… апноэ… [2] мягкая желчная горечь… сухость в носу… покалывание в подбрюшной полости…

«Отравление сухим экстрактом Серебристого Латука!»

Верно, – похвалил голос. – Хорошая девочка, умная, долго проживешь…

«Кирча, – вспомнила Тина. – Меня отравили кирчей. В хлебе? – начала она лихорадочно перебирать варианты, одновременно пытаясь выровнять „сбитое“ дыхание. – В мясе? В самогоне! Черт и все его блудницы!»

Она не знала, чей голос помог ей понять происходящее, но думать об этом было некогда, да и незачем пока. Голос не только открыл перед Тиной проблему, он подсказал и решение.

– Глиф! – тихонько позвала она, но там, где под одеялом устроилась на ночлег крохотная великанша, было тихо – девочка спала.

«Черт!»

– Ада! – выдавила из себя Тина, преодолевая накатывающую слабость. – Ада!

Но дама Адель молчала, хотя обычно была чрезвычайно чувствительна к такого рода призывам.

– Ада! Глиф! Глиф! Глиф! Глиф!

– Что есть такое бысть?! – раздалось вдруг из‑под одеяла.

– Тревога!

– Война? Пожар? Холера? – встревожилась «Дюймовочка».

– Меня отравили! – Язык с трудом ворочался в пересохшем рту, губы онемели.

– Кто? Где? Убить есть всех которых на! – Пигалица вылезла на подушку и огляделась. Личико у нее было бледное, глаза сверкали, бровки гневно нахмурены.

– Не надо… у…бивать… – Говорить становилось все труднее, но Тина уже поняла, что никто на помощь не придет. – В моем… ме… меш…ке… по…ня…ла?

– Мешок? Короб? Сидор?

– Да…

– Понять, идти, искать. – Крошка соскочила с подушки, съехала по краю одеяла вниз и исчезла из поля зрения.

– Есть, нашесть! – счастливо сообщил тоненький голосок через минуту. – Что есть бысть?

– Ко…

«Черт! Чрево и зад! – Язык отказывался повиноваться, а время уходило. Неумолимо. Прямо в вечность. – Раком вас всех! В рот и в зад!»

– Ко…ро…боч…ка…из…под…ле…ден…цов. – Она все‑таки заставила себя говорить. – Фу… фунт…ик… тре…у…г… – Ей показалось, что она уже умерла: перед глазами стоял кровавый мрак, и она совершенно не ощущала своего тела. Голос Тины звучал словно бы в безвременье Чистилища, где‑то там, за гранью жизни и смерти.

– З…зе…рна… од…но…по…д…я…з…ы…

7

– Хреново‑то как! – Адель аллер’Рипп вдохнула со свистом и хрипом и зашлась в приступе кашля. – Како… го идола?!

Она села на постели, выплюнула на пол комок густой слизи, забивавшей ей горло, и натужно вдохнула новую порцию воздуха.

– Если хотите жить, – сказал где‑то рядом знакомый, но тоже как бы охрипший от простуды голос, – то вам следует действовать чуть быстрее.

Оказывается, Тина стояла посередине комнаты. Она была босиком, в сомнительной длины ночной рубашке и держала трофейный тесак в правой руке и длинный нож, соответственно, в левой. Выглядела девушка неважнецки, и это еще мягко сказано, но Ада представила себе, как выглядит сама, и не стала удивляться. Она кое‑как слезла с кровати, порадовавшись мимоходом, что не нашла давеча в себе сил раздеться и сняла одни лишь сапоги. Добравшись – в три приема – до меча, она вытащила кошкодер из ножен и снова взглянула на Тину.

– С кем воюем? – спросила она, начиная оживать.

– Не знаю, – ответила девушка, непроизвольно зевнув. – Нас отравили давеча кирчом… в водке!

– Гребаные ублюдки! И не воздевай брови, детка, я знаю, что ты уже слышала все эти слова.

– И многие другие, – не стала спорить Тина.

– Как тебе удалось? – вопрос напрашивался.

– Не знаю, – покачала головой Тина. – Кажется, на меня яд подействовал позже и слабее, чем на вас. Может быть, я пила меньше…

– Возможно, – согласилась дама‑наставница, вспомнив, сколько выпила сама. – А потом?

– У меня есть сушеные ягоды Ночной Красавицы.

– Ночная Красавица? – не на шутку удивилась дама аллер’Рипп. – Но это же первостатейный яд!

– Нет, – усмехнулась Тина. – Это распространенное заблуждение. – Ядовиты спелые плоды, сушеные же – самое сильное противоядие, если иметь в виду растительные яды, какое известно с незапамятных времен. Правда, ягоды надо уметь сушить, – добавила она тихонько, но Ада ее все‑таки расслышала.

«Кровь господня! А это‑то откуда?!»

– Думаешь, будут убивать и насиловать? – спросила она, покосившись на дверь.

– Боюсь, в обратном порядке, и не только насиловать. – Странно, но тон девушки даму‑наставницу не удивил. Приходилось признать, что она недостаточно хорошо знала своих воспитанниц. Во всяком случае, некоторых из них.

– Да, пожалуй, – согласилась Ада. – А иначе зачем им кирч?

– Вот и я думаю, – согласилась Тина. – Отчего такая вычурность? Для ограбления и других ядов полно. Тут что в лесу, что на огороде – только выбирай. А уж девушку на спину завалить можно и вовсе без отравы.

– Идут, – дама‑наставница услышала сквозь дверь осторожные шаги двух, нет, скорее, трех мужчин. Люди шли осторожно, крадучись, хотя, казалось бы, чего им бояться с такой‑то отравой? Однако, как бы они ни таились, доски пола под тяжестью ног тихонько поскрипывали, выдавая татей чуткому уху умелого человека, а Ада аллер’Рипп такой именно и была и судьбы своей пока не забыла.

– Одного живьем, – шепнула она Тине и шагнула в сторону от двери.

– Как скажете, дама‑наставница, – откликнулась шепотом Тина и тоже отошла в сторону.

Дверь скрипнула, приоткрываясь, и рывком