Егор - Мариэтта Чудакова

Экономическая система того самого Советского Союза, который неслышно рушился в течение трех дней в городском пространстве, окружавшем Белый дом, десятилетиями работала – при отсутствии рыночной экономики. Нужные комплектующие части подвозились из одной области в другую, где шла сборка – станка, трактора или танка. И зерно везли в города, где его не сеяли и не собирали…

Как же все это работало – без рынка? – спросит меня сегодняшний юный читатель. Он ведь уже с детства представляет себе, что такое рыночные отношения.

«Каждая из этих связей, – пишет Гайдар, – носила директивный характер» (Е. Гайдар, 1996). То есть – кто-то давал директиву, остальные выполняли.

Ну почему все-таки эту директиву выполняют? И везут какие-то детали и продукты питания из одной области в другую, если никакой экономической выгоды тому, кто везет, от этого нет?

Я открою вам секрет. Помните, в сказках? «Сезам, открой дверь!» И дверь открывается, а за ней – сокровища… Волшебное такое слово. В позднесоветское время таким волшебным словом была одна короткая фраза: «Положишь партбилет на стол!»

А раньше, в сталинские годы, другая. Она, правда, не произносилась вслух, но была в голове почти у каждого взрослого: «Сотру в лагерную пыль!»… Автором ее считается Берия.

До путча западные правительства давали кредиты под реформы Горбачева – до поры до времени они видели, что делаются реальные шаги в сторону демократии, и надеялись, что дойдет дело и до реальных реформ. А значит – будет возможность отдавать долги.

После путча исчезла власть, а с ней и деньги. Кому и подо что давать кредиты? Если нечем обслуживать (то есть регулярно выплачивать проценты) уже наделанные долги – кто же будет давать деньги такому должнику?..

В октябре 1991 года известный экономист академик Абалкин предупреждает: «…Если в течение максимум двух месяцев не будут проведены чрезвычайные меры по стабилизации финансово-денежного положения в стране, то нас ожидает социальный взрыв, по сравнению с которым то, что происходило в августе, это извините, не более чем вечер бальных танцев».

Все в России ждали худшего.

Что было делать?

В середине октября 1991 года более половины опрошенных социологами ответили: «Нужны более быстрые, решительные изменения».

Только каждый четвертый высказался так: «Действовать нужно более осторожно, осмотрительно».

Но бывают моменты в жизни страны, когда разумным людям ясно – время осторожных и безболезненных действий прошло.

И наступило время действий быстрых, решительных и болезненных. А если промедлишь, просрочишь – последствия наступят гораздо, гораздо более болезненные.

Но смышленых и разумных в любой стране (как и в почти любом классе в любой школе) – много меньше, чем несмышленых и неразумных. И насчет будущих последствий промедления – мало кто задумывается. А зато свои сегодняшние потери – очень даже чувствует. И кипит возмущением против очевидного их виновника. И долго помнит понесенный урон.

Потому тот, кто решается на эти действия, – не дождется благодарности соотечественников. Во всяком случае – при своей жизни.

Именно поэтому никто, решительно никто поздней осенью 1991 года не хотел взять на себя ответственность – принять «непопулярные», как это принято называть, меры.

Непопулярные – это значит, что они вызывают темную, безотчетную злобу людей к тому, кто эти меры принял. Люди оказываются неспособными понять, что именно этот человек не вредил им по своим злым намерениям, а спас страну от самого страшного из любых народных волнений…

– Какого же? – воскликнет в изумлении мой читатель.

А я ему отвечу – да просто-напросто от бунта матерей, у которых дома плачут от голода дети.

В этой ситуации все матери мира, любых стран и народов, теряют голову и становятся готовыми на все, начиная с битья витрин магазинов… Так уж создано человечество, что материнский инстинкт – защита жизни своего детеныша – едва ли не самый сильный из всех инстинктов. Во всяком случае, сильнее инстинкта самосохранения.

«…Очень хотелось бы сохранить за собой приятную привилегию – анализировать, советовать, критиковать, подправлять. И все же постепенно прихожу к убеждению: если не найдется никого, кто взял бы на себя ответственность за начало жизненно необходимых, тяжелых, социально-конфликтных радикальных реформ, придется за это браться…Все равно невозможно смотреть, как страна катится в пропасть просто потому, что все перебрасывают, словно горячую картофелину с руки на руку, ответственность за непопулярные и конфликтные решения» (Е. Гайдар, 1996).

Для него-то судьба страны всегда оставалась частью его личной жизни: так был воспитан.