Через границу - Майя Лунде

Вскоре к нам заглянул кондуктор – угрюмый и недовольный тип. Прокомпостировал билеты и даже не поинтересовался, одни ли мы едем и наш ли это багаж на верхней полке. Лишь хмуро пробормотал, чтобы мы не пачкали едой сиденья.

Ну и хорошо.

Он ушел, и мы остались в купе одни.

За окном завывал ветер, мимо проносились леса, поля, коровы, дороги с телегами, машины и люди. Осень раскрасила все серо-коричневым, не оставив на деревьях ни листика.

Кое-где мы видели немцев: нацистские солдаты стояли на дорогах, местами попадались и военные автомобили. Один раз мы заметили полицейскую машину, точь-в-точь такую, в какой увезли маму с папой. Я гнала от себя все эти мысли, но они упорно возвращались. Мама в ночной рубашке, папа в пижаме – такие маленькие, дрожащие. Мама с папой в тюрьме. За решеткой, в наручниках. Их там будут кормить? И как поступят с нами, если родители не вернутся? Если их отправят в Грини? Клара же не может переселиться к нам насовсем. Кто будет меня причесывать? Помогать с уроками? Кто погладит мне одежду, споет колыбельную, подоткнет одеяло? От этих мыслей грудь больно сжало, я сглотнула и попыталась отогнать их.

Отто сидел, погруженный в раздумья. Он молча уставился перед собой. Каждый раз, когда поезд останавливался, он напряженно сужал глаза. Но к нам в купе не подсаживались.

Перестав думать о маме и папе, я поняла, что ездить в поезде – ужасная скукотища.

Время ползло очень медленно. Медленнее, чем на уроках. Медленнее, чем в церкви. Даже медленнее, чем утром под Рождество. Отто словно воды в рот набрал, а почитать я с собой ничего не взяла.

Я принялась барабанить пальцами по столешнице.

Тук-турутук-турутук.

Но очень скоро руки устали, и я прекратила.

За окном не было ничего нового. Все те же леса, поля и коровы. К тому же меня мучил голод. Впрочем, как и всегда. И Сара с Даниэлем наверняка проголодались – уже куча времени прошла с тех пор, как мы ели бутерброды.

– Слезайте! Надо поесть, – я вскочила и сдернула с них плед и куртку Отто.

– А это не опасно? Уверена? – Даниэль, похоже, слезать не собирался.

– Между станциями к нам никто не войдет, – заверила его я.

Сара высунула голову.

– Да! Я так есть хочу!

Она уже свесила ноги и приготовилась спрыгнуть, когда за ручку двери кто-то дернул. Хотя поезд и не останавливался на станции, кому-то вздумалось к нам заглянуть.

Сара забилась вглубь полки, я накинула на нее плед, но вышло неудачно. Можно было различить, что под пледом лежит ребенок.

Дверь открылась.

Сперва я заметила униформу. Темно-синюю. И маленькие кепки. Нашивки на рукавах: красный круг и желтый крест в нем. Униформу я узнала: видела ее не раз. Такую носил Дюпвик.

Это была униформа дружинников.

Дружинники входили в «Национальное единение» – партию, которая поддерживала нацистов. Но членами дружины и «Национального единения» становились не сами немцы. Это были норвежцы, принявшие сторону врага. Те, кому хотелось, чтобы все остальные тоже были заодно с нацистами. Папа называл таких предателями и перебежчиками. Перебежчиками – потому что они переметнулись к врагу.

И сейчас двое таких перебежчиков стояли на пороге и мило нам улыбались. Две девушки. Или скорее молодые тетеньки, потому что выглядели они довольно взрослыми.

Их губы, накрашенные красной помадой, растягивались в улыбке. А наше положение было совсем не таким, когда хочется улыбаться. Впрочем, гостьи об этом не знали.

А вдруг они поймут, что на полках кто-то прячется? Что тогда? Тогда они наверняка забудут про улыбки, схватят нас и отволокут к Дюпвику. Маму с папой навсегда упекут в тюрьму, а Даниэля и Сару вышлют из страны. И они больше никогда не увидят своего отца. Только я подумала об этом, сердце заколотилось.

У тетенек была целая куча вещей. Здоровенные чемоданы, сумки, шляпная картонка, даже футляр с гитарой. И эти женщины прямо расплывались в приторных улыбках.

– Ой, да тут едут будущие дружинники! – воскликнула одна, видимо, решив, что нам не терпится вступить в дружину. Там ведь был особый детский отряд. Дети носили уродливую униформу, учились маршировать и ездили в лагерь. Но я не собиралась перебегать на сторону врага. И маршировать мне тоже не нравилось.