Новый старт - Жаклин Уилсон

— Что это? — Она повертела ручку.

Ты знаешь что. Это такая специальная розовая гелевая ручка, под цвет твоего хорошенького розового носика. Я хочу, чтобы ты, Балерина, записала для меня свою историю. Вроде автобиографии, начиная с самого твоего рождения.

— Когда я была еще совсем крошечным олененком, с большущими глазами и без рожек? — сказала Балерина.

Она глубоко вздохнула, поудобнее пристроила гелевую ручку в лапках и приступила к делу.

Я — олениха, меня зовут Балерина. Я родилась в страшную пургу, в такую вьюжную ночь, что нам с моей бедной мамочкой негде было укрыться. Мама старалась меня заслонить своим усталым, измученным телом, а я стояла по самую шейку в снегу и слабо тыкалась в нее носом. Ты, наверное, думаешь, что после такого холодного начала я на всю жизнь стала бояться холода? Но хоть я и хрупкая, даже теперь, в зрелом возрасте, я горжусь крепким здоровьем. У меня ни разу не было ни насморка, ни простуды, ни гриппа. Носу меня всегда розовый и красивый, он никогда не бывает красным и распухшим. Я бы считала унизительным для себя, если бы меня повсюду славили как красноносого олененка, да еще и сочиняли обо мне песенки.

Не хочу хвастаться, но я уверена, что заслужила не меньше славы своим хореографическим искусством. Я умею танцевать бальные танцы, чертовски здорово танцую бип-боп, лихо отбиваю чечетку, но моя главная специальность — балет. Я — Анна Павлова оленьего царства.

Я нажала на розовый носик Балерины — заиграла тихая музыка, «Танец феи Драже». Балерина сделала пируэт, раздувая колокольчиком свою прозрачную юбочку. Она закружилась по ванной, потом заплясала на водопроводном кране.

— Вот, я исполняю чечетку! — объявила она.

Мы обе засмеялись.

— Эм! — В дверь постучалась мама. — Эм, что ты там заперлась? Почему не спишь? Кто там с тобой?

— Только Балерина, мам.

Я вылезла из ванны и впустила маму внутрь.

— Опять ты со своей Балериной! Сумасшедшая девчонка! — сказала мама. — Меня просто убивает, как вы, дети, с ней возитесь, словно она живая. Ты совсем свихнулась, деточка. Но сочиняешь ты про нее просто замечательно. Уже начала записывать эти истории в свою новую тетрадку?

— Ага! — Я махнула перед ней раскрытой тетрадью.

— Ты пишешь в ванне? — ужаснулась мама, увидев груду мятых полотенец.

— Это у меня такая специальная сочинительская лежанка, мам.

— Господи боже, — вздохнула мама. — Не думала, что ты станешь сочинять по ночам. Ночью надо сладко спать в кроватке.

— Разве ты никогда не слышала о светильнике, горящем всю ночь напролет, мам? У меня вдохновение!

— У тебя на все найдется ответ, моя Эм! — Мама обняла меня. — Ну давай почитаем что у тебя получилось.

— Нет, подожди. Я сперва все закончу и заполню всю тетрадку целиком.

— Ну скажи, хорошо я придумала? Я специально купила нелинованную тетрадку, чтобы ты могла рисовать картинки. Может быть, Максик тебе одолжит на время свои шикарные фломастеры, если ты его очень вежливо попросишь.

Я сказала:

— Может быть.

Я решила, что не стану ябедничать на Максика. Сначала проведу собственное расследование.

Я даже не пробовала прямо спрашивать Максика. Просто на следующий день старалась за ним приглядывать. Я видела: когда он одевался, тайком вытащил из коробки коричневый фломастер и спрятал к себе в носок.

Я упорно ходила за ним по пятам, хоть это и было жутко утомительно. Максик носился по всему дому, кидался то туда, то сюда, бегал вверх и вниз по лестнице и вообще бесился. Пытался карабкаться на маму, бодал головой бабушку, дергал меня за волосы, щипал Виту. Опрокинул пакет с кукурузными хлопьями, облился соком, споткнулся о пылесос и поднял визг до небес — но он не вынимал из носка коричневый фломастер и ничего не рисовал.

Я терпеливо выжидала. Максик отправился в туалет. Я поднялась за ним и стала караулить у двери. Я ждала, ждала, ждала… Правду говорила бабушка, Максик в последнее время очень уж подолгу заседает в уборной.

Мне уже и самой понадобилось туда зайти. Да и надоело ждать. Я постучалась в дверь:

— Максик! Выходи, ты, наверное, уже закончил свои дела.

— Уйди, Эм, — ответил Максик из-за двери.

— Максик, ты там сидишь уже пятнадцать минут. В чем дело? Живот разболелся?

— Нет! Канай отсюда! — заорал Максик.

Он знал, что так говорить не полагается. Это выражение он подхватил из какой-то телепередачи, бабушку оно просто из себя выводило.

— Никуда я не собираюсь канать. Сам выходи оттуда! — Я выдержала паузу и зашипела в замочную скважину: — Я знаю, чем ты там занимаешься!

— Не знаешь! — Но в голосе Максика звучал страх.

— Выходи, не то расскажу маме, — пригрозила я.

Максик затих. Потом вдруг отпер дверь и вышел.

Тебе же не разрешают запираться, — сказала я. — Вдруг замок заест?

— А я тогда выпрыгну в окошко, — сказал Максик. — Вот так!

Он запрыгал по коридору, словно гигантская лягушка. Прыгал он как-то неуклюже, придерживая руками футболку на груди. Все ясно — он что-то прячет.

Я ему немножко подыграла, тоже стала прыгать по-лягушачьи. Максик радостно заквакал, потерял равновесие и покачнулся, взмахнув руками. Я воспользовалась случаем, сунула руку ему под футболку и выдернула… большущий комок мятой розовой туалетной бумаги!

—Фу!

Я тут же его выронила.

— Не трогай, не трогай, не трогай! — заорал Максик как резаный, хотя я ее уже потрогала.

— Максик, что это еще за игры? Использованную бумагу бросают в унитаз, а не прячут за пазуху!

Он потянулся к бумаге, я перехватила его запястья.

— Отдай! — ревел Максик.

— Она же грязная! — вопила я.

Но тут я пригляделась и поняла, что бумагу использовали совсем не в том смысле, как я подумала. В этой куче было, наверное, штук двадцать отдельных квадратиков туалетной бумаги. На каждой были нарисованы какие-то каракули коричневым фломастером. И не просто злобно начирканы кое-как, не то что раньше. Их выводили медленно и аккуратно, ровными строчками, как будто настоящие буквы, и каждый квадратик был заполнен ими сверху донизу. А вместо подписи на каждом стояла корявая буква "М", означающая «Максик», и целый ряд кривоватых сердечек.

— Так это письма, Максик!

Я отпустила его и стала разглаживать бумажные квадратики.

— Отдай! — Максик стукнул меня.

— Кому ты пишешь, Максик? — спросила я, хотя, конечно, и сама знала.

— Заткнись, Эм! — взвился Максик.