Приз для принцев - Рекс Стаут

Тем временем принц требовательно смотрел на него, ожидая, когда тот заговорит. Стеттон хотел наброситься на женщину, которая стала принцессой Маризи, с ожесточенными обвинениями, но не посмел и не смог. И кончил тем, что вообще ничего не сказал.

Не говоря ни слова, он отвесил глубокий поклон принцу и принцессе, повернулся и пошел к двери.

Уже дойдя до двери, Стеттон услышал голос позади себя:

- Пусть он идет, Мишель.

Еще минута, и он оказался на улице.

Ну что ж, все кончено. Так он думал. Для него навсегда потеряна не только Алина, но и какая бы то ни было надежда на мщение. Конец авантюре, которая должна была бы привести его к алтарю счастья. Эта глава закрыта. Не стоило бы тратить время на рыдания над пролитым молоком; к такому, вполне философскому, заключению он пришел, когда добрался до дверей своей комнаты в отеле "Уолдерин".

Он без аппетита съел ленч, с час прогуливался по улицам, еще часик поболтал со знакомыми, встреченными на Уолдерин-Плейс.

В три часа дня он обнаружил, что сидит в читальной комнате отеля с книгой в руках, но смятенные мысли мешали ему читать.

Внезапно он почувствовал чью-то руку на своем плече. Подняв глаза, он увидел стоявшего рядом Фредерика Науманна.

- Я ищу тебя уже два часа. Куда ты, черт побери, подевался?

Стеттон, не считавший нужным посвящать друга в подробности своей блестяще выполненной миссии во дворце, ответил, что он никуда особенно не девался.

- Я хочу поговорить с тобой, - сказал Науманн. - Давай поднимемся в комнату.

Стеттон, которому не хотелось разговаривать не только с Науманном, но и с кем бы то ни было вообще, нехотя поплелся к лифту и далее в свою комнату.

По правде говоря, молодой дипломат выглядел как человек, который принес новости. Но какие новости могли бы сейчас заинтересовать Стеттона?

Они сели, закурили по сигарете, и Науманн начал:

- Сегодня утром я получил письмо.

Это не показалось Стеттону такой уж катастрофой, и он ничего не ответил.

- Письмо от мадемуазель Жанвур, - возбужденно продолжал молодой дипломат. - Что ты думаешь об этом?

- Не могу сказать, что я вообще о чем-нибудь думаю.

Науманн фыркнул:

- Да? Ну что ж, а я думаю. За последние два месяца я написал ей не менее дюжины писем и потратил небольшое состояние на взятки и подкупы. И вот - первое слово, которое я получил от нее.

- И что же она написала? - Это было сказано с полнейшим равнодушием.

- Не много. Но кое-что. Стеттон, я собираюсь жениться на ней. Я не могу жить без нее. Но принцесса не позволяет ей иметь со мной дело... и она не имеет.

Об этом она и говорит в своем письме.

Так какого черта ты предполагаешь жениться на ней?

- Но это еще не все, что есть в письме, - продолжал Науманн, не обратив внимания на слова Стеттона. - Она пишет, что все равно любит меня; что она никогда не сможет полюбить никого другого, а вслед за этим просит меня не посылать ей больше никаких писем. Ну, это решать мне. Я намерен написать в Берлин сегодня вечером. В течение двух дней полиция всего мира отыщет Василия Петровича.

- Они его не найдут.

- Почему?

- Потому что он мертв.

Науманн остро взглянул на него:

- Ты так думаешь? Откуда ты знаешь...

- Я не знаю. В конце концов, у меня нет об этом точных сведений. Но я совершенно уверен, что он умер.

Господи боже! Разве я не обыскивал все углы Европы так тщательно, что мог бы отыскаться даже микроб?

Нет, это бесполезно.

- Ты говоришь так, словно тебе безразлично, найдем мы его или нет, - с сердцем сказал Науманн. - Что случилось?

- Ничего. Я с этим покончил. Вот и все. Покончил со всем этим делом. Я устал. Позволь мне сказать кое-что, Науманн. Еще не родился человек, который мог бы справиться с Алиной Солини. Мне она не по силам, и тебе она не по силам. Я бросаю это. Завтра утром я уезжаю в Нью-Йорк.

- Нет! - вскрикнул Науманн. - Я же вижу, что-то случилось. Вчера ты разговаривал иначе. Так что же случилось?

В конце концов Стеттон поведал ему в деталях о своем визите во дворец.

Когда он закончил рассказ, Науманн заявил, что не видит в происшедшем, хотя оно и весьма оскорбительно для Стеттона, каких-либо причин, которые могли бы столь внезапно заставить его отказаться от всех своих планов; напротив, случившееся должно бы придать Стеттону энергии и усилить его жажду мщения.

Но Стеттон неколебимо стоял на том, что утром покинет Маризи. Когда через три часа Науманн поднялся, собираясь уходить, они пожали друг другу руки и распрощались, потому что Науманн сегодня вечером обедал вне Дома, а Стеттон предполагал уехать завтра ранним утром.

И не уехал. Он все подготовил для отъезда, его ничто больше не задерживало, но он оказался не в состоянии заставить себя уехать.

Науманн не без задней мысли высказал предположение, что Стеттон, вероятно, дожидается карнавала Перли, который должен был начаться через неделю или две. Карнавал, объяснил Науманн, происходит в Маризи ежегодно в разгаре лета, а уличное театрализованное шествие в день открытия карнавала будет возглавляться принцем и принцессой в золотой колеснице. Без сомнения, сказал Науманн, Стеттону захочется это увидеть.

- Захотелось бы, - ответил Стеттон, - если бы рядом со мной был Василий Петрович. Я полагаю, тогда принц в своей золоченой карете вернулся бы во дворец в одиночестве.

Прошло три дня, и утро четвертого все еще застало Стеттона в Маризи. Дюжину раз он решал покинуть город первым же поездом и уехать на запад, но не отваживался, хотя никаких очевидных препятствий тому не было. Однажды на Аллее он встретил Алину с Виви. Она поклонилась ему вежливо и дружелюбно, а он почувствовал дикое удовлетворение, вызывающе грубо повернувшись к ней спиной.

Но на четвертый день он, наконец, совершил решительный прыжок. В час дня он зашел к Науманну в миссию, чтобы попрощаться. Науманн со смехом покачал головой.

- Если бы я верил, что ты действительно собрался уезжать, - заявил он, - я бы стал тебя отговаривать.

Карнавал состоится на следующей неделе, грех пропустить его. Это бесконечно забавно. Ты должен быть здесь.

- Вот увидишь, - возразил Стеттон, - я решил окончательно. Прощай, старина. Может быть, когда-нибудь еще увидимся.

Через три часа он действительно сидел в купе берлинского экспресса, мчащегося по равнине со скоростью шестьдесят миль в час. Он убеждал себя, что видит в последний раз не только Маризи, но и Европу. Места, ранившие его. Он хотел обратно в Америку. В Нью-Йорк! Все, что угодно, лишь бы совсем другое. Через неделю он забудет об Алине Солини. И начнет работать.