Молчание сфинкса - Татьяна Степанова

— Но почему она согласилась заплатить за дневник такую большую сумму? Она это как-то вам объяснила?

— Марина деньга никогда не считала. Особенно мои. Вот и все объяснение, — Малявин потупился. — Я сам ее приучил: хочешь — получишь. Я не жмот. И потом, я ее очень любил, люблю… Раньше возможностей у меня было больше, покупал ей все, что она хотела, тратил, может быть, слишком даже много на нее. Сейчас уже ресурсы не те, а она словно понять не могла, что я не могу позволить себе вот так бросать деньги на ветер.

— И все-таки почему, по-вашему, она согласилась заплатить за этот дневник так дорого? — не отставал Никита.

— Она очень хотела купить его, чтобы потом подарить Салтыкову. Там много сведений, связанных с его семьей, с Лесным.

— Но разве все это стоит таких денег? Или, может, она рассчитывала на то, что Салтыков возместит все расходы?

— Я не знаю. Когда дарят от души, о возмещении расходов как-то не думают, — буркнул Малявин…

— А как ваша подруга относилась к Салтыкову?

Малявин снова резко вскинул голову:

— Вы это… вы что имеете в виду?

— Ну, хотя бы то, что она почти регулярно бывала в Лесном, как я выяснил. Без вас, одна.

— Но ей же было скучно дома сидеть! Она терпеть этого не могла — скуку, одиночество. Она человек общительный и раньше любила потусоваться, где только можно. А у нас тут — сами видите — места отличные, воздух чистейший, но глушь, деревня, развлекаться особо негде. В Москву не наездишься. Я целыми днями на стройке пропадаю. Ну, она и ездила туда, в Лесное, по-соседски. Там люди интересные, интеллигентные, нашего круга, всегда есть о чем потрепаться.

Малявин говорил все это быстро, захлебываясь. Ощущение было такое, словно он убеждал себя в этом, убеждал уже давно, не один день и месяц. Хотя что проку были теперь убеждать, отрицая очевидное?

— А где вы сами были вчера днем? — спросил Никит" когда он умолк, тяжело дыша. — Я вас что-то вчера на стройке не видел.

— А вы были вчера в Лесном?

— Был.

— А какого хрена вы там были? — Лицо Малявина снова налилось темной гневной кровью. — Вчера были, а сегодня Марину, Маринку, девочку мою ненаглядную… — его голос осекся. — А я с ней в последние минуты жизни ее из-за денег ругался, паршивых денег ей пожалел. Скотина… Бросил ее, уехал. Бросил волкам на растерзание…

— Ответьте на мой вопрос, пожалуйста.

— Ну, в Коломне я был, в Коломну ездил, трубы заказывал сливные и радиаторы — езжайте, проверяйте, если не верите! Был на оптовой фирме. Потом машину доставал — оборудование надо было перевозить. Роман Валерьянович меня послал…

— Вы не кричите. Я все отлично слышу. Вы были днем в Коломне, ночью в Москве с проституткой, а утром сегодня… Все же, где вы были сегодня утром, я что-то так и не понял. Примерно в половине девятого?

Малявин судорожно хватал воздух раскрытым ртом. Лицо его еще гуще побагровело, а затем стало синюшным и потом белым.

— Что это… — просипел он. — Дышать нечем… Что это со мной? — Он обессиленно откинулся на спинку дивана. И по его виду Никита понял: он не притворяется, не симулирует — ему плохо.

«Скорая» для деревни приехала довольно быстро — через полчаса. А быстрее в глубинке не бывает.

— Ну что с ним? — встревоженно спросил Никита, когда врачи закончили свою работу и собирали чемоданы.

— Сердечный спазм. У него очень высокое артериальное давление. Мы сделали укол, ему надо несколько дней полежать.

Малявин раскинулся на низком диване, покрытом ковром. В пепельнице на столике из закаленного стекла валялись окровавленные ватные тампоны, одноразовый шприц, иголки и пустая ампула.

У Никиты имелось еще много вопросов, к этому человеку, фигуранту по деду о трех убийствах. Но в этой ситуации продолжать допрашивать его было просто бесчеловечно. И Никита, проклиная в душе все на свете, смирился с неизбежным.