Искатель, 1995 №3 - Джон Данн Макдональд

Я вышел на улицу. Под ногами похрустывал первоклассный коричневый гравий… Мимо проехала поливочная машина, окропляя брызгами сочные зеленые листья. Кореец выпустил меня за ворота. Куцый гонорар не слишком оттягивал карман. Я остановился, вынул руку из перевязи и запихал бинт в карман. Рука еще не очень-то слушалась, так что я зацепился большим пальцем за ремень брюк.

Я брел и думал, как по фатальному стечению обстоятельств можно потерять такую хорошую женщину. Через забор увидел, как пятеро маленьких девчушек, повизгивая, забавляются с брызгалками, пуская во все стороны радужные и серебристые струи… Какой-то пес мне улыбнулся.

Потерять такую женщину — и столь нелепым образом!.. Судя по всему, пешеходов здесь не особенно жаловали. Обходительные копы остановили меня, задали несколько вежливых вопросов и любезно препроводили на ближайшую стоянку такси. Я уселся в первое попавшееся такси. Единственным местом, куда я мог поехать, был отель, а ехать туда мне совершенно не хотелось, но ничего другого в голову не приходило.

Когда мы остановились у очередного светофора, я заметил какой-то магазин, волшебно манящий огнями вывески, и спросил у водителя: не знает он случайно, не продают ли здесь приворотное зелье? Он ответил, что ежели мне что надо, ну… в этом смысле, так это он мигом устроит, стоит только намекнуть… Я вернулся в отель, а семьдесят минут спустя уже летел в Майами.

Перевод с английского Е. ТЮРНИКОВОЙ

ВЯЧЕСЛАВ ДЕГТЕВ

КРЕСТ

Я шел из Владивостока в порт Ванино. Рейс был последний в сезоне. Шансов успеть до ледостава почти не оставалось. Из Ванино сообщали, что у них на рейде раз-другой уже появлялись льдины. Я недоумевал: зачем послали так поздно? Однако надеялся, что зима припозднится и удастся проскочить или еще как-то повезет. Тихая и теплая погода в Японском море давала основания для таких надежд.

На борту у меня был «особый груз» — осужденные священнослужители, высшие иерархи духовенства: епископы, экзархи, настоятели монастырей. Надо сказать, однажды мне уже приходилось переправлять подобный «груз» — страшно вспомнить… в этот раз — совсем другое дело. Ни тебе голодовок, ни поножовщины, ни шума, ни крика. Охранники мучились от скуки. Они даже гулять попов стали выпускать на палубу, не боясь, что кто-нибудь из осужденных бросится за борт. Ведь самоубийство для верующего — самый тяжкий грех. На прогулках святые отцы чинно ходили по кругу, худые, прямые, в черных длинных одеждах, ходили и молчали или переговаривались полушепотом. Странно, но, кажется, никто из них даже морской болезнью не страдал, в отличие от охранников, всех этих мордастых увальней, которые, чуть только поднимется небольшая зыбь, то и дело высовывали рожи за борт…

И был среди монахов мальчик Алеша. Послушник, лет двенадцати от роду. Когда в носовом трюме устраивалось моленье, часто можно было слышать его голос. Алеша пел чистейшим альтом, пел звонко, с глубокой верой, и грубая железная обшивка отзывалась ему. С Алешей делила долю собака Пушок. Рыжеватый такой песик. Собака была ученая, понимала все, что Алеша говорил. Скажет мальчик, бывало: «Пушок, стой!» — и пес стоит на задних лапах, замерев, как столбик; прикажет: «Ползи!» — и пес ползет, высунув от усердия язык, вызывая у попов смиренные улыбки, а охрану приводя в восторг; хлопнет в ладоши: «Голос!» — и верный друг лает заливисто и с готовностью: «Аф! Аф!» Все заключенные любили Алешу и его кобелька: полюбили вскоре и мои матросы; даже охрана улыбалась при виде этой парочки. Пушок понимал не только слова хозяина, он мог читать даже его мысли: стоило Алеше посмотреть в преданные глаза, и пес уже бежал выполнять то, о чем мальчик подумал.

Наш комиссар, Яков Наумыч Бень, в прошлом циркач, восхищался Пушком. «Уникальная собака, — цокал языком, — с удивительными способностями, ей цены нет.» Пытался прикармливать пса, но тот почему-то к нему не шел и корма не брал. С каждым днем заметно холодало. Курс был норд-норд-ост. Мальчик зяб в своей вытертой скуфейке… Алеша только посмотрел Пушку в глаза — и пес, подойдя к старпому, лизнул его в руку. Старик так растрогался… Возвращаясь к хозяину, пес ни с того ни с сего облаял Якова Наумыча, спешащего куда-то. Чуть было не укусил.

Мне непонятно было такое поведение собаки. Однако на другой день все стало ясно. Я зашел к комиссару — вошел в каюту неожиданно, кажется, без стука, — и увидел в его руках массивный серебряный крест. Яков им любовался… Крест был прикреплен колечком к жетону. На жетоне — зеленое поле, а на поле — рогато-ветвистый серебряный олень, пронзенный серебряной стрелой; и все увенчано короной. Яков перехватил мой взгляд. «А наш-то послушник, оказывается, — князь!» — сказал он как ни в чем не бывало и кивнул на крест с гербом…

Вот так мы и шли, батюшка, пятеро суток.

И вот на шестой день плавания Яков спросил координаты. Я сказал. Он озадаченно пробурчал что-то и спустился в носовой трюм. Вскоре вернулся с Пушком под мышкой. Пушок скулил. Алеша, слышно было, плакал. Кто-то из монахов утешал его. Комиссар запер пса в своей каюте, и я расслышал, как он спросил о координатах штурмана и резко одернул старпома, попытавшегося было его усовестить: «Не твое дело!» После чего послонялся какое-то время по палубе, нервно пожимая кулаки, потом опять сходил в свою каюту и вернулся с черным пакетом в сургучных печатях. Вновь спросил у меня координаты. Я сказал: такие-то. Тогда он торжественно вручил мне пакет. Я сломал печати. В пакете был приказ.

Ты слышишь, батюшка, — мне приказывалось: остановить машину, открыть кингстоны и затопить пароход вместе с «грузом». Команду и охрану снимет встречный эсминец. Я опешил. И с минуту ничего не мог сказать. Может, ошибка?.. Но тут подошел радист и передал радиограмму с эсминца «Беспощадный боец революции Лев Троцкий» — корабль уже входил в наш квадрат.

Что я мог поделать — приказ есть приказ! Помня о морском долге и долге капитана, я спустился в каюту, умылся, переоделся во все чистое, облачился в парадный китель, как требует того морская традиция. Внутри у меня было — как на покинутой площади… Долго не выходил из кубрика, находя себе всякие мелкие заботы, и все время чувствовал, как из зеркала на меня смотрело бескровное, чужое лицо.

Когда