Искатель, 1995 №3 - Джон Данн Макдональд

От благородных размышлений Роулинсона отвлек голос его личного секретаря:

— Сэр! Вы уже двадцать минут думаете над очередным ходом.

— Ох, Хэмп, извини. Задумался совсем о другом. Ну что ж… Пожалуй, я схожу вот так, — и мистер Роулинсон сделал ход слоном. Ход оказался крайне неудачным.

— Сэр! Боюсь, вы проиграли, — с сожалением сказал Видом.

— Это еще почему?

— А вот почему. Я меняю своего коня на вашего слона и перехожу в выигрышное для меня окончание.

— Похоже, так.

Резким движением руки Роулинсон смешал на доске шахматные фигуры, признавая тем самым свое поражение.

— Сэр! Ну зачем переживать. Конечно, убытки могут быть велики в случае отрицательного результата…

— Хэмп! — тон Роулинсона, перебившего своего секретаря, был раздраженным. — Ну сколько раз я должен рассказывать тебе про Парсифаля Ловелла. Нет, ты все-таки стопроцентный американец. Деньги — превыше всего! Хэмп! Я уважаю Его Величество доллар! Но в первую очередь за возможность благодаря ему ублажать свое хоби. Хэмп! Даже Блаут-Блачев понял, что я прежде всего горячий поклонник русской литературы и, в частности, творчества Михаила Булгакова, а уж потом владелец мультимиллионного счета в банке. Конечно, окажись моя гипотеза верной, и затраченные миллионы окупятся с лихвою. Мы сделаем документальный фильм под названием «Тайна гения», мы продадим телевидению за баснословные деньги право показывать возвращение разведчика в нашу вселенную. Фирмы выложат нам бешеные деньги за право использовать его имя и изображение на своей продукции. Но окажись мое предположение неверным, и я буду убит; нет, не из-за денежных убытков, совсем других. Русский писатель, которому я поклоняюсь, окажется не столь великим, как я думал. В его посмертной славе окажется значительный процент «любезности времени».

— Чего?!

— «Любезности времени», Хэмп. Есть изречение Анатоля Франса: «Посмертная слава — это любезность времени». И он в немалой степени прав. Вот послушай. Я прочту тебе стихи Емельяна Викторова. В оригинале. Ты неплохо знаешь русский и сумеешь их понять, а заодно, надеюсь, поймешь до конца и мысль Франса.

За славу большую

Они заплатили с лихвою —

Кто ссылкой в суровом краю,

Кто каторгой, кто головою.

А кто-то прошел весь этап:

От травли до медленной казни,

И брошен в могилу, как раб,

И смерть — избавления праздник.

Но время по страшным счетам

Привыкло платить без обмана

Так славьтесь: поэт Мандельштам,

Булгаков, Ахматова Анна…

Посмертно едва не колосс,

При жизни — подчас белоаспид.

А я свою плату не внес,

И вот на безвестности распят…

Мистер Роулинсон закончил декламировать и вопросительно посмотрел на секретаря. Взгляд негоцианта был красноречив, он спрашивал:

— Ну как, Хэмп, ты понял идею Франса?

Хэмфри Видом пробурчал в ответ нечто нечленораздельное, означающее, впрочем, что он все понял.

Получив от секретаря некое подобие ответа на свой немой вопрос, мистер Роулинсон продолжил свой монолог:

— Итак, Хэмп. Время оказалось любезным в отношении Булгакова. Почему бы и нет? Он, бесспорно, страшно талантлив и внес свою плату в кассу бога Сатурна, хотя плата эта и существенно меньше, чем, скажем, у Мандельштама или Цветаевой. И вот, сочувствуя большому писателю, восхищаясь его творчеством и, в частности, «Мастером и Маргаритой», мы видим у гения одни лишь достоинства и не замечаем недостатков. Надеюсь, Хэмп, ты читал «Мастера и Маргариту»?

— А как же, сэр. В школе еще заставили.

— Ну тогда ответь, зачем Воланд со всей своей шайкой прибывает в Москву? Ведь не для того же, чтобы Бегемот с Коровьевым учинили два десятка каверз типа дебоша в торгсине и перестрелки с ГПУ. А почему вдруг вся эта бесовская братия убирается из Москвы? А?

— Как, сэр, почему убирается. Как это, почему прибывает? — Видом изо всех сил пытался вспомнить подробности знаменитого романа, чтобы ответить на вопрос босса. В конце концов выглядеть дураком в его глазах секретарю совсем не хотелось. — Как это почему? Ему надо помочь Мастеру.

— Помочь? Мастеру?.. Хэмп, да Воланд в момент прибытия в Москву ничего о нем не знает. Хэмп, а «Фауста» Гёте тебя тоже заставляли читать в школе?

— Конечно, сэр.

— Тогда ответь, зачем Мефистофель отправляется в город, где живет доктор Фауст?

— Мефистофель хочет получить душу доктора, сэр.

— Правильно, Хэмп. Правильно! А в Москве-то, что понадобилось сатане? В сатанинской Москве тридцатых годов двадцатого столетия? И почему вдруг вся шайка снялась с места и уехала? Мефистофель потерпел поражение и провалился в преисподнюю от злости. Но Воланд-то никакого поражения не терпел. Зачем ему ни с того ни с сего уносить ноги из большевистской Москвы? Столь любезной его сердцу. Где в каждом окне того гляди по одному атеисту появится. А?

— Сэр! Он увез в «покой» Мастера и его возлюбленную.

— Увез, Хэмп, увез. Но ведь он всемогущ. Ну дал бы задание Азазелло — отвези, дескать, эту парочку в «покой» и живо обратно. Так нет. Все отвалили. Почему? Нет, Хэмп, тут что-то не так. Определенно не так. Ставлю миллион против твоих десяти тысяч, что были написаны фрагменты, которые Булгаков вынужден был уничтожить. Ну как, Хэмп, держишь пари? Подумать только, пройдут какие-нибудь несколько часов, и ты можешь стать миллионером.

— Но могу и заработок потерять почти за три месяца.

— Ради миллиона стоит рискнуть.

Видом поежился.

— Боишься, Хэмп. А на пять тысяч рискнешь поспорить?

— Ладно, сэр.

Роулинсон и Видом ударили по рукам.

— Словом, Хэмп, через несколько часов либо ты миллионер и Булгаков, стало быть, не гений, либо теряешь пять тысяч долларов, а мое имя навсегда войдет в историю мировой литературы. Подобно тому, как имя первооткрывателя Трои Шлимана вошло в историю науки…

По ночной Москве они ехали совсем недолго — всего несколько минут. Потом машина остановилась, и им приказали выйти. Оказалось, они находились на территории Кремля. Джек хотел сказать своему сокамернику, что теперь-то ему, Джеку, понятно, почему дорога оказалась столь короткой, но, взглянув на лица сопровождающих их чекистов, решил промолчать. В конце концов, Михаил был жителем Москвы и, конечно, прекрасно знал, как недалеко от Кремля находится Малая Лубянская. Прошло еще немного времени, и их ввели в довольно большой, скромно обставленный кабинет, освещенный лишь настольной лампой. За письменным столом сидел и что-то писал усатый рябой человек лет пятидесяти пяти. Его лицо показалось Джеку очень знакомым. Внезапно он понял, кто перед ним, и тут