Венчание со страхом - Татьяна Степанова

Гречко занялась подготовкой к опознанию, а Катя и Сергеев, не мешкая, двинули к родителям Кораблина на Речную улицу.

— Значит, со мной? Прежние времена решила вспомнить? — спросил Сергеев. — Не забыла, как мы с тобой за Костей Слесаренко гонялись, ну, который нумизмата в Братеевке обул на все его антикварные и юбилейные сбережения.

Катя помнила все распрекрасно — было такое дело четыре года назад, когда она еще работала следователем в Каменске.

— Мальчик этот, Стасик, насколько я помню, жил со старшим братом и матерью, — напутствовала их Ира. — Брат — так, беспутный, полнейшая пустельга. А мать — трудяга. На «Новаторе» монтажницей вкалывала. Я вместе со Строевой, помнится, обыск у них в квартире делала, так этот Стасик, ему лет семь тогда было, прямо по пятам за нами ходил. Видите ли, любопытно ему было, как тетя-следователь работает. Потом, когда брат уже у нас в ИВС сидел, тоже наведывался ко мне: передачки приносил — белье, сигареты. Тихий такой, словно мышонок. Брата, по всему видно, любил очень.

— А мать? — спросила Катя. Ира пожала плечами.

— Я ее только раз и видела, когда допрашивала насчет старшего сына. Она простая, ну, обычная совсем. Все только о работе, о работе.

— Что ж, черт, возьми, эта простая ребенка-то своего не хватилась? Ведь его четверо суток дома нет! — выходил из себя Сергеев. — Она закладывала?

— Нет, вроде не похоже было, — отвечала Ира.

На Речной улице, словно гигантские спичечные коробки, среди зелени тополей и лип теснились хрущевки-пятиэтажки, выкрашенные в салатовые и небесно-голубые цвета. Имелся здесь и старый запущенный двор с покосившимся «грибком» и развалившейся песочницей.

У дома с булочной на первом этаже Сергеев остановил машину.

— Квартиру Ира не помнит, ничего, нам сейчас гор-справка информацию выдаст. — Он уверенно направился к группе старушек, сидевших на лавочке у подъезда. Вид у них был как у галок на заборе — любопытный и выжидательный.

Кате сразу вспомнился садистский стишок о том, как какая-то старушка «недолго мучилась в высоковольтных проводах». Особенно ее умиляла в этом стишке строчка о «поджаренном брюшке».

— Гражданочки, где у вас тут Кораблины проживают? — осведомился Сергеев.

Старушки переглянулись.

— В сорок шестой квартире, — ответила одна в цветастом байковом халате и белом платочке.

— А вы хто ж Любови нашей будете? — поинтересовалась другая — в толстой вязаной кофте. («И как не испечется! В такую-то жару!» — подумала Катя.)

— А мы, бабушки, родственники. Дальние, — ответил Сергеев, направляясь в подъезд.

— Хахаль ейный, — скрипнула старушка, поясняя мысль другим — более глухим и недогадливым товаркам.

— Хахаль? А вторая-то хто ж? Эта, в длинной юбке, на каблучищах?

Катя поняла, что обсуждают ее, и поспешила следом за начальником Каменского розыска.

Сорок шестая квартира располагалась на пятом этаже под самой крышей. Сергеев долго звонил в обшарпанную дверь. Наконец за ней послышалась какая-то возня.

— Кто? — спросил заспанный женский голос.

— Милиция. Откройте, пожалуйста.

Прошло минуты две. Затем дверь приоткрылась. В щель выглядывала всклокоченная женщина, придерживавшая на полной груди расходившийся полосатый халат.

— Вы Любовь Кораблина?

— Ну. А что?

— Где ваш сын?

— Как где? Срок отбывает. Он сбежал? — ее глаза округлились.

Катя отметила, что женщина — босая, и еще, что у нее под халатом явно ничего больше нет. Заметил это и Сергеев, засопел.

— Я спрашиваю вас о вашем младшем сыне. О Стасике. Женщина дернула плечом.

— Где ж ему быть? Во дворе небось шлындрает. На скулах Сергеева заиграли желваки.

— Когда он ушел из дома?

— Да позавтракал и ушел.

«Вот те на, Ира-то обозналась, шли, значит, впустую», — подумала Катя и невольно вздохнула с облегчением: слава богу, что этот Стасик жив.

— А вы почему не на работе? — сухо спросил Сергеев.

— Любань, кто там? Чего надо? — За спиной женщины зарокотал хрипловатый баритон, и возник его обладатель — низкорослый, кряжистый и волосатый мужик в застиранной майке и весьма нескромных плавках.

— Из милиции тут, Коля.

— Ну? — Колян уперся в Сергеева мутноватым взглядом. — Штой-то?

— Вот отчего мы не на работе, интересуются, — хихикнула женщина.

— А мы в отпуске. В бессрочном. Что ж, это теперь властью запрещается? — Колян оттер Кораблину татуированным плечом. — Зарплату не плотят, зато личной жизнью жить дают. Ну, что надо-то?

— Вы кто такой? — спросил Сергеев.

— Прохоров Николай. На слово поверите или паспорт предъявить?

— Войти позволите? — Сергеев шагнул вперед.

— Отчего ж. Только на «корочку» вашу взгляну прежде. Он долго и придирчиво изучал удостоверение Сергеева, наконец сказал:

— Ишь ты, май-о-ор. Ну, майор, заходи — гостем будешь, пузырь поставишь — хозяином станешь.

Катя хотела было пройти следом за Сергеевым в полутемный коридор, как вдруг сбоку открылась дверь сорок пятой квартиры. В щель высунулась белобрысая головка — мальчишка лет восьми смотрел на Катю снизу вверх.

— Вы к кому, тетя? — спросил он тоненько.

— К Стасику Кораблину.

— А его нет.

— А где же он? Во дворе гуляет? Мальчишка шмыгнул курносым носом.

— Его мать из дома выгнала.

Катя наклонилась, снизила голос до шепота:

— Ты точно знаешь?

— Ага. Он колбасу какую-то съел и банку кокнул с огурцами. Так его дядя Колян выпорол, а он его водку в унитаз вылил. Ну, чтоб в расчете быть. Тогда мать его выбивалкой по голове и вон. Я все видел и слышал. Он сказал, что больше домой не вернется.