Отпущение грехов - Марина Серова

– А то… все, куда они денутся. А что же? Денег почитай по полгода не видим, работы нетути, молодежь вся в город двинула. Чегой же это не пить?

– А те, кто не пил, значит – все умерли? И буквально на днях? – делая логический акцент на словах «на днях», продолжала я.

– Ну да… мине так Димка говорил. Да я и сам вижу… кто помирает и отчего. Раньше куда как меньше пили, а теперь просто завал… все стали.

– Что, те, кто раньше не употреблял алкоголя, теперь стали? И когда же это началось?

– А вот недавно… с самого с паводка… когда кладбище затопило. Когда вся эта нечисть закуролесила. Слыхала, поди, что тута творится? Вот то-то. Тут запьешь, коли жизнь мила. А что ето ты спрашиваишь?

Он медленно окинул нас откровенно подозрительным взглядом, уставился на пистолет, который все еще находился в моей руке, и в его голубых глазах появилась запоздалая настороженность.

– Погоди… а вы-то кто такие?

– А мы к Докукину приезжали, – ответила я. – В гости…

– К чумурудному-то? – Кузьмич усмехнулся и, подняв указательный палец, назидательно произнес: – Что-то не похожи вы на дружков докукинских… особенно, значит, вон тот… кавалер твой с мрачной физией, дочка. А если и взаправду дружки, то я вам вот что скажу: не ездите вы сюды. Нечего вам тут делать, коли жись дорога.

– Это чего это так, дед? – спросил Костя. – Что так апокалиптично?

– А то, что, кажись, на самом деле прогневали мы кого-то тама… ы-их! – вздохнул старик, а потом, вынув из телогрейки маленькую бутылочку с уже знакомой желтоватой жидкостью, отпил приличный глоток, довольно зажмурился и занюхал рукавом. – Такая вот катавасия, что даже я ночью… ну не выхожу из дома, и все тут! Лучче там перекинуться, если уж черед приспел. А Докукин… слышал я, Докукин следующим будя! – Старик засмеялся жиденьким дребезжащим смехом и начал подпрыгивать на одной ноге: вероятно, самогон пошел в тему.

– Слушай сюда, лапоть, – проговорил Курилов. – Ты тут часто ошиваешься, наверно, даже по вечерам, так что хочу тебя спросить. Вот что: ты в последнее время не видел здесь незнакомых тебе людей? Может быть, на машине примерно как у нас, заграничного, стало быть, производства?

Я покачала головой: Курилов уже начал приспосабливаться под кузьмичевскую манеру говорить.

Сторож почесал в плешивом затылке, потом отхлебнул еще самогона – вероятно, для стимуляции мозговой деятельности – и наконец произнес:

– А что, если и видел? Только это давно было… еще до паводка. Недели три уж как будет. Ходил тут один хмырь… прямо по кладбищу, стал быть, к крестам присматривался. Я ему еще сказал: что, мил человек, могилу найти не можешь… может, чем помочь? А он посмотрел на меня и только головой покачал. Но тип антил-ли-гентный, – старательно выговорил Кузьмич. – Такой… ну вот этакий…

– Как выглядел этот антиллигентный тип?

– Как выглядел? Как выглядел, так и выглядел. Почтенного вида такой… седой сам из себя. Яврей, наверно, – неожиданно закончил Кузьмич.

– Почему еврей?

– А кто ж он, как не яврей? – проговорил сторож, которому, по всей видимости, стало уже совсем хорошо. – Лицо такое… уменное. Машинка белая.

– Белая? Какой марки, конечно, не помните?

– А кто ж ее разберет… белая, говорю. На вашу похожа, только белая. И ишшо я самогону ему предлагал купить, а он отказался. А вы говорите – не яврей.

Диковинная логика старого Кузьмича могла только позабавить, но отнюдь не прояснить ситуацию. Курилов уже с досадой сплюнул и направился к «Ауди», вероятно сочтя, что от старого пьянчужки ничего существенного мы не услышим.

– А-а… постой, дочка, – вдруг проговорил Кузьмич, тряхнув головой. – Как же это я так… из головы вылетело совсем. Тута я неделю назад выпил… немножко не того… перебор… и пошел вечером на кладбище… мне показалось, что там дерется кто-то… можа, черти, их тут щас, наверно, кидать не перекидать… можа, еще кто. В-вот… иду я, и тут на меня из темноты выскакивает что-то такое непонятное… не разобрал я. С хоботой.

– С хоботом? – воскликнула я. – На слона, что ли, похож?

– Во-во, – оживился старик. – Хобота эта у него, значится, мотаица… мотаица… мотаица…

На слове «мотается» Кузьмича, очевидно, заклинило, потому что он присел на корточки прямо возле трупа собаки и еще несколько раз повторил все тот же сакраментальный глагол.

– Але, Кузьмич, – окликнула я его. – Так что там дальше было с этой хоботой?

– А что дальше… дальше я свалилси в кусты… проснулси уж ночью. Пошел домой. Дома лучше, чем здесь. Там шахматы.

– Делириум тременс, – откомментировал стоящий чуть поодаль Курилов и сел в машину.

Я кивнула и, попрощавшись со сторожем, последовала за Костей.

Сторож не обратил на мое «до свиданья» никакого внимания. Он все так же продолжал сидеть на корточках у трупа собаки и изредка бормотал что-то невнятное.

– В общем, так, – проговорила я, когда Курилов тронул машину с места и мы поехали по изрытой выбоинами многострадальной дороге, – докукинские слоники оказались точно такой же правдой, как и все остальное. Кажется, я примерно представляю, кем они являются на деле.

– Кикиморы последнего волжского разлива? – мрачно, без обычной открытой улыбки, пошутил Курилов.

– Хуже. Люди в противогазах.

– У меня такое же мнение, – отозвался он.

– А вот то, что люди в противогазах ходят ночью по кладбищу, – это уже гораздо интереснее.

– Вероятно, боятся глотнуть каких-то кладбищенских ароматов, чтобы не углючиться до собаки Баскервилей, как я вчера ночью.

– И до хрипящих ходиков, как я…

– Только одно непонятно, – проговорил Костя. – Если в самом деле тут какие-то зловредные испарения, то почему, черт побери, они действуют только ночью? Такой дешевый мистицизм, прямо скажем, никуда не вписывается.

– Вот этого уж не знаю, – проговорила я, – зато совершенно понятно иное: то, что оказывает такое будоражащее губительное воздействие на нервную систему, может частично или даже полностью нейтрализоваться алкоголем. Ты помнишь, что сказал этот Кузьмич: те, кто не пил, после паводка запили. После того, как волжская вода затопила кладбище.

– А те, кто и после этого не стал квохтать самогон, просто не выдержали, – мрачно проговорил Костя. – Мы это почувствовали на собственной шкуре. По крайней мере, я никогда не жаловался на нервы, но тут… на этом чертовом кладбище… веришь или нет, Женька, но я был в одном шаге от того, чтобы застрелиться!

И он стукнул по рулю кулаком.

– После того, как вода затопила кладбище… – задумчиво пробормотала я.