Отпущение грехов - Марина Серова

– Все это сказал тебе Ариец? – с тяжелым презрением произнесла я.

Он холодно взглянул на меня и заговорил, не отвечая на мой вопрос:

– Они не рассчитали одного: весеннего паводка. Он размыл могилы и… и что-то случилось с капсулой. Может быть, она треснула, может, еще что. Но, во всяком случае, препарат начал растворяться в воде, а потом стремительно улетучиваться, все это и привело к известным тебе последствиям. Клинский утверждает, что если бы в воду попало сразу все количество препарата, что там содержалось, а не понемногу в течение трех недель – вероятно, через какую-то щель в капсуле, – то Заречный просто вымер бы. Да и так… Череда самоубийств, галлюцинации… вероятно, той старушке почудилось, что ее руки – это змеи, и она начала рубить их. Так что Ольховику пришлось торопиться, потому что Ариец строго предупредил: еще раз пробьешь заказ, серьезно осложнишь себе жизнь. Если, конечно, вообще сохранишь. – Он некоторое время помолчал, а потом, понизив голос, добавил: – Я заметил, что в большинстве своем реализуются заложенные в подсознании кошмары детства. У меня, например, это собака Баскервилей. Смешно, но я до тринадцати лет не мог смотреть этот в принципе невинный и добрый фильм. И никак не мог дочитать до конца книгу во второй раз – так меня переклинило после первого. Может, в раннем детстве меня действительно напугала какая-нибудь большая черная собака, и потом это реализовалось… ну, вот таким злокачественным образом.

– А у меня в доме в детстве висели на стене большие часы, – сказала я. – Я очень боялась, когда они начинали бить. Все время казалось, что после этого кто-то должен прийти.

– А тот мент… Дима, наверно, любил читать Уэллса, – грустно сказал Курилов. – Даже смешно… как эта отрава вскрывает черепок взрослым и серьезным людям, превращая их в напуганных детей, а то и просто в бессмысленных животных. Я спросил у профессора Клинского: а в чем, собственно, кайф этого «шайтана». А он ответил: в том, что невыносимо хочется жить и работать. Без устали и страха… творить, как бог. И все это на длительное время и от ничтожно малых доз препарата. И вообще: он сказал, что и сам не может разобраться в этой штуке до конца. Кстати, он уезжает с Павлом Николаевичем. Вероятно, для дальнейшего сотрудничества. Уже без посредничества этого идиота Ольховика, который только мешал Чехову.

– Да… а как же Чехов думает заметать следы?

– Ну… он же подробно говорил с тобой по этому поводу. Сказал, что твое молчание явится гарантией твоей… да и моей жизни. И не рекомендовал бы связываться с госструктурой. Это же тебе не бандиты Ольховика. Кстати… об Ольховике. Тебе известно, что через час после нашего отъезда из Заречного котельная взорвалась? Взрыв эквивалентен ста килограммам гексогеново-тринитротолуоловой смеси, как скажут потом компетентные органы. Это к вопросу о том, как Паша заметает следы. – Он вздохнул. – Ну ладно… мне пора. Может, еще увидимся.

– Прощай, – довольно сухо произнесла я и вылезла из его машины. – Счастливо, Курилов.

Он посмотрел на меня сквозь приспущенное боковое стекло и как-то беспомощно, по-детски улыбнулся. Огромный «мерс», сорвавшись с места, буквально в три-четыре секунды преодолел весь наш двор и скрылся за углом…

* * *

А вечером приехал Докукин.

Я молча впустила его в квартиру и, пройдя в комнату, наконец спросила:

– Ну… что скажешь, Коля?

Он вскинул на меня свои водянистые глазенки, в которых тлели горечь и отчаяние, и пробормотал:

– Я не знал, что они используют это так. Я работал над лекарством против СХУ.

– Чего?

– Синдрома хронической усталости. Это еще похлеще СПИДа, если взглянуть попристальней. Мы все им страдаем… люди интеллектуального труда. И я сделал… на основе разновидности метамфетамина… мы храним некоторое его количество в сейфе институтской лаборатории. – И он назвал какой-то головокружительный термин. – Я думал, что он стал безвреден. Но это оказалось справедливо… только для малых доз. Я же не знал, что это вот так.

– И ты не знал свойств собственного препарата, что так попался, по сути, в свою же галлюциногенную ловушку в Заречном?

– Да мне и в голову не могло прийти…

– Но теперь-то ты понимаешь, что этот препарат, которым ты собирался осчастливить человечество, поставлен на конвейер как сильнейший наркотик. И твой научный руководитель профессор Клинский использовал тебя как последнего идиота. Кстати, а зачем они вообще тебя похищали?

Докукин захлопал глазами:

– Да ты что? Ему ассистент нужен… без ассистента проводить эту работу невозможно!

– Тем более без такого ассистента, который сам же эту отраву и изобрел.

Коля потупился и начал яростно ковырять обивку кресла, отчего она, разумеется, не замедлила прорваться.

Я только вздохнула:

– В общем, как говорит моя тетушка Мила, голова-то у тебя умная, Докукин, да только дураку досталась…