Слепой против маньяка - Андрей Воронин

Бомж по кличке Сиротка, насмерть перепуганный случившимся, задыхаясь, взбежал на чердак. Он светил себе спичками, обжигая пальцы, и собирал свои пожитки в дерматиновую сумку. После того, как вещи были собраны, Сиротка также поспешно покинул свое убежище.

Перед тем, как уйти, от остановился и посмотрел на диван, на котором еще час назад спокойно лежал его приятель, наслаждаясь окурком кем-то брошенной сигареты и кашляя.

– Господи, спаси и помилуй, – пробормотал Сиротка, и истово перекрестился трясущимися пальцами, хотя ни в Бога, ни в черта не верил.

Он выбежал из подъезда, и никто не обратил внимания на его исчезновение.

Сиротка еще и сам не знал, куда пойдет, но он прекрасно понимал, что оставаться в этом доме опасно, ведь во дворе лежит зверски задушенный телефонным проводом его приятель, а возле мусорного контейнера брошен целлофановый сверток, в котором находятся четыре детских руки. Сиротка успел разглядеть, что руки детские.

– Господи, Господи, – бормотал бомж и, пошатываясь, уходил с проспекта Мира, волоча свою черную дерматиновую сумку.

Конечно же, он не. знал, что произойдет далее, но понимал, что оставаться здесь дальше нельзя. И еще он понимал, что если вздумает делиться с кем-нибудь увиденным, то, скорее всего, тоже будет не жилец на этом свете. Да и не нужно ему все это было, ведь сам-то он остался в живых.

Когда Сиротка был уже далеко, взвизгнула пружина подъездных дверей, они хлопнули, и на крыльцо шаркающей походкой вышла старуха. У нее на плечи был накинут плащ, в одной руке она несла ведро, полное картофельных очисток, арбузных корок и прочего мусора, а в другой – старую обувную коробку.

Старуха, аккуратно обходя лужи, двинулась к мусорному контейнеру. Она что-то негромко бубнила в адрес своих внуков-непосед, которых с трудом уложила спать. Она только сейчас смогла прибраться в кухне и решила не оставлять на ночь мусор – ведь и так хватало тараканов, они были настоящим проклятием этого дома. Она подошла к мусорному контейнеру, и в глаза ей бросился блестящий сверток целлофана.

– А это что такое? – заинтересовалась старуха и ногой в тапке принялась разворачивать сверток.

То, что открылось ее взору, повергло старую женщину в дикий ужас. Она выронила ведро и коробку из-под обуви. Мусор рассыпался.

– Господи, Господи, что же это такое? – сдавленно прошептала она.

Но потом старуха подумала: "Может, мне кажется? Насмотришься телевизор, потом всякие гадости мерещатся.

Она наклонилась, отвела край целлофана.

Нет, ей не померещилось. Из ее рта вырвался странный звук, похожий на свист, в этом звуке был такой леденящий душу ужас, что даже два кота, пробавлявшихся У мусорных контейнеров, кинулись наутек, скользнув у старухи прямо под ногами, чем еще больше напугали ее.

– Свят, Свят, Свят! Что же это творится на белом свете! Ручки, ручки, маленькие ручки! – старуха, забыв о ведре, бросилась к дому.

Она почти бежала, нервно переставляя свои старые, опухшие ноги. Прямо на первом этаже она принялась звонить в двери.

– Господи, Господи, – причитала она, – да открывайте же скорее! Марья Ивановна, где ты? Где ты? Дверь открылась.

– Ты чего? Случилось что?

– Случилось, случилось! – кричала старуха. Соседка стояла в теплом халате, в тапках на босу ногу.

– Ну что же ты? Говори быстрее.

Марья Ивановна была когда-то школьной учительницей, и слыла женщиной грамотной и умудренной жизнью.

– Машенька, Маша, слушай, – затараторила старуха, – там такое, такое!..

– Где – там? Что случилось? С внуками что-нибудь? Да говори же ты, Анфиса Петровна!

Но у Анфисы Петровны словно язык отнялся, она шевелила губами, размахивала руками, но ничего сказать не могла. Тогда соседка взяла Анфису Петровну за локоть, втащила в квартиру и принесла чашку воды. Поздняя гостья взяла чашку трясущимися руками и чуть не пролила воду, но все-таки умудрилась сделать три судорожных глотка, и после этого ее прорвало.

– Машенька, там такое возле мусорного контейнера! Я, понимаешь, как всегда пошла выбросить мусор, ну, знаешь, чтобы не оставлять на ночь, и так от тараканов спасу нет, так я подумала: «Вот сейчас вынесу, выброшу, в кухне будет чисто». Я все прибрала, хлеб спрятала в пакеты, все кастрюли закрыла, сковородки тоже, ну, думаю, еще и мусор выброшу. Спустилась себе спокойненько.

На улице темно. Но я каждый день хожу к мусорному контейнеру, иду себе смело – а чего мне бояться? Пришла – смотрю, что-то блестит…

– Так что там? Ты не тяни, – твердым голосом, по-учительски, вспомнив молодость, строго-настрого приказала Марья Ивановна Анфисе Петровне.

– Так вот, погоди. Там блестит, блестит, значит. Погоди, забери свою чашку, а то я обольюсь. – И старуха передала чашку Марье Ивановне Сидоровой. Та взяла ее и поставила на полочку рядом с телефоном. – Так вот, там блестит. Я этак ногой. Раз, раз развернула… И знаешь, что там?

– Да говори же ты! – потеряв терпение, крикнула бывшая учительница.

– Там… там детские ручки. Четыре или пять рук…

– Да ты что?! Не может быть! – всплеснула руками Марья Ивановна. – Сейчас пойдем посмотрим, я только обуюсь.

– Да нет, не ходи, не надо. Я боюсь. У меня внуки – наверху. Я пойду домой.

– Нет, нет, подожди. Так нельзя. Мы должны сообщить.

– Куда?

– Куда следует.

– Вот ты и сообщи, ты была учительницей, ты у нас грамотная.

– Да не стой ты, присядь, – Марья Ивановна подвинула маленький стульчик, на котором она обычно сидела, когда обувалась.

Анфиса Петровна Смолянская, когда-то в молодости водившая трамвай, тяжело опустилась на стульчик и вздохнула. Она вздохнула так, словно ей не хватало воздуха и она задыхалась.

– Ой, я боюсь, ой, я боюсь, – выдыхала Анфиса Петровна, прижимая трясущиеся руки к груди.

– Сиди у меня, я схожу, гляну.

Быстро переобувшись и набросив на плечи пальто, Марья Ивановна отправилась к мусорным контейнерам. Уже через пять минут она вернулась. Ее морщинистое лицо было бледным.