Московский бенефис - Леонид Влодавец

— Боже мой! — любил вздыхать Соломонович. — Раньше у меня была возможность уехать, но не было денег. Теперь у меня есть деньги, но нет возможности…

Действительно, Еремею Соломоновичу платили хорошо и в долларах, поселили во флигеле и безотказно давали все, что он хотел, начиная с транспорта и кончая материалами для его основной работы. Но при этом Чудо-юдо поставил ему жесткие условия: никуда и никогда не выезжать, кроме точек, хорошо известных Сергею Сергеевичу и, естественно, в пределах Москвы. Бася Моисеевна и Лева вообще не имели права покидать пределы поселка. Потому что они были, строго говоря, заложниками…

Я сел в кресло перед парикмахерским зеркалом, и Соломоныч, обмакнув кисточку в какой-то пахучий растворитель, стал постепенно отмачивать от меня бороду, усы и парик. Это было дело довольно медленное и муторное, в носу пощипывало, глаза открывать вообще не следовало. Но терпеть надо было обязательно. Появиться в родной фирме я мог только в натуральном виде, да и Варану показываться в гриме не было резона. Вся прелесть пытки состояла в том, что, пробегав целые сутки с наклеенной бородой и усами, я, естественно, не брился, и под ненатуральными наклейками у меня отросла кое-какая щетина. Соломоныч, конечно, стремился действовать самым аккуратным образом, но все равно сказать, что мне ни разу не хотелось двинуть его чем-нибудь потяжелее, я не могу.

— Терпите, Дима! — вздыхал Соломоныч. — Если уж вы избрали такое актерское амплуа, вам надо терпеть!

— Обязательно, — согласился я. — Жизнь такая…

— Вот именно. Вам же не хотелось, чтобы кто-то подумал, будто у вас приклеенные волосы, которые к тому же совсем не того цвета, что ваши натуральные. Поэтому и работаю качественно. Вы вчера ходили под душ, притом под горячий — и как видите, все цело. То, что вы были в душе, могу увидеть только я. Если послезавтра в этом гриме вы пойдете в сауну или русскую баню

— эффект будет тот же. Не советую только лазить в мартеновскую печь — там я ничего гарантировать не могу.

Не надо было ему про эту печку… Очень меня дернуло, но я постарался сделать вид, будто он выщипнул какую-то крепкую щетинку.

— Реклама — двигатель торговли, — прокомментировал я речь гримера. — Вы, Еремей Соломонович, ас, каких мало. Даже больше того, уникальный. Мы это знаем, ценим и понимаем. Замену вам отыскать трудно…

— Слушайте, — не на шутку всполошился Соломонович, — я не просил искать мне замену. Я прекрасно себя чувствую и имею возможность работать, как работал. Мне всего шестьдесят три. В нашем деле это возраст расцвета.

— Да что вы, что вы! — успокоил я гримера. — Никто вам замену искать не собирается. В том-то и дело, что вы действительно незаменимый. Монополист, так сказать. В Москве не одна тысяча гримеров, а разве кому-то можно доверить работу, похожую на ту, что делаете вы? У вас даже пластический грим почти не распознаваем.

— Ну, целоваться с дамой в нем нельзя, — заметил Соломонович, — все-таки распознает. Попадать в милицию — тоже. А вот если вы хотите, чтоб вас где-то метров с трех-четырех или даже ближе приняли за совсем другого человека — то это мы можем.

— Это я слышал, — возрадовался я, потому что последние куски искусственной бороды отделились от моего лица, и я обрел свободу. Вообще вся эта гримировка мне не то чтобы не нравилась или казалась бесполезной, но уж больно много времени отнимала. Почти два часа уходило на то, чтобы поменять внешность, и почти столько же — чтобы приобрести натуральный вид. За два часа в нашем быстротекущем мире могли произойти самые разные события, в том числе и негативного характера.

— Ну, — спросил Соломоныч, заметив, что я смотрюсь в зеркало, — как мы себя находим? Все, что отдает пятнами, сейчас пройдет. Побрить? Постричь?

— То и другое, и можно без хлеба! — произнес я голосом Винни-Пуха из мультика.

Парикмахер из Соломоныча был еще тот, то есть и вовсе классный. Вымыл мне башку, подстриг, гладко и без порезов выбрил, сделал массаж лица. После этого я переоделся в свой «костюм референта» и вышел через кухню на черный ход. Ускоренным шагом проскочив проходной двор, я очутился на соседней улице, у другого выхода из той же станции метро, через которую я сюда

приехал. Дальше моя дорога пролегла к родной фирме «Барма», в которой, судя по галдежу, рабочий день был в разгаре.

— У себя? — спросил я у охранника Вовы. Он уже знал, что я имею в виду братца Мишу, и кивнул.

В предбаннике гендиректорского кабинета Люся подводила брови. Увидев меня, она хлопнула глазенками и сообщила:

— Михаил Сергеевич очень хотел с вами встретиться…

— Ну, значит, встретится…

Мишка возился с бумагами, на калькуляторе светились какие-то многозначные цифры, а принтер его 486-й машины чего-то рисовал или печатал.

— Привет! — сказал я. — Капитализм строим помаленьку?

— Точно, — кивнул Мишка, — как завещали Кейнс и Фридман. Батя просил передать, чтоб ты никуда не ползал и ждал Лосенка.

— Интересное кино, — удивился я, — и что — «ноу коммент»?

— Именно так. Никаких комментариев. Был зол и страшен в гневе. Судя по всему, из-за вашей вчерашней неявки на базу.

— Ты не пробовал объяснить, что я вообще-то совершеннолетний?

— Это он и про меня знает, но я свой клистир уже получил. С предупреждением о неполном служебном соответствии. Интересные отношения у спонсора со спонсируемым, верно?

— Ремня не получил? — поинтересовался я.

— Обещались намедни выдрать, — хмыкнул Мишка, — барин наш шибко строгий!

— Это точно! Так где ж вы были, гражданин Баринов, а?

— «Где мы были, мы не скажем, а что делали — покажем…» — ухмыльнулся Мишка и изобразил руками несколько фигур, символизирующих траханье.

— С Люськой?

— Не-а…

— Смотри, Штирлиц, и на тебя Мюллер найдется! — сказал я это несколько серьезнее, чем нужно.

— Да брось ты! — доверительно прошептал Мишка. — Тут неподалеку, минут десять езды, открылась кафешка, гордо именуемая рестораном. Называется «Чавэла». Цены умеренные, цыганский ансамблик для души, отдельные кабинетики для тела. Очень клево и не скучно.

«Чавэла»… Это я уже слышал. Ну да, Марьяшкина соседка! Сороковая квартира, девушка со скрипкой, Таня Кармелюк, по сценическому псевдониму Кармела.

— Ну и как там, — спросил я с подчеркнутой небрежностью, будто не вылезал из этой «Чавэлы» лет двадцать подряд, и она мне уже наскучила хуже горькой редьки, — Кармела еще пиликает?

Мишка удивился. Все же он был немного сопливей меня и не умел себя держать.

— Пиликает! — обиделся он. — Ну, ты даешь! Она играет! Ей надо в зале Чайковского выступать с сольными концертами, а ты — «пиликает»! Понимал бы что…