Воздушный стрелок - Клаус Фритцше

Моя ненависть к Наполе более возросла после того, как у нас появились люди в форме СС и путем наблюдения и обмера тела и головы, приступили к оценке школьников на предмет расовой принадлежности. Раздевшись догола, каждый ученик представал перед комиссией и получал одну из 9 категорий, среди которых первая была «германская», а последняя — «негроидная». Мои оба брата получили 2-ю и 3-ю расовые категории. Я же получил 7-ю и чувствовал себя как отчисленный.

Непосредственно перед началом летних каникул 1937 года я, после проведенных в дождь и холод «полевых учений», с высокой температурой прибыл в школьный лазарет. Диагноз: Плеврит. Еще не совсем выздоровевшего, главный врач отпустил меня за день до отъезда на летние каникулы, и заметил: «Дома у тебя будет более хороший уход, нежели здесь».

На мой вопрос по поводу открепительной справки, он ответил: «К чему? Завтра уже не будет никаких занятий или спортивной подготовки.» Так думал врач. Но руководитель учреждения думал иначе.

В ночь на день отъезда была объявлена ночная тревога! Это означало, что через 5 минут ты обязан стоять на плацу в строю с полной боевой выкладкой. Но ввиду того, что я себя считал не совсем выздоровевшим пациентом, то на плац вышел в тренировочной одежде. На вопрос командира сотни по поводу наличия справки об освобождении, я, естественно, ответил негативно.

«Итак, быстро в казарму, и сюда в полной выкладке!» Таков был его приказ.

Моя реплика по поводу сказанного врачом осталась без внимания. Мне ничего не оставалось, как только подчиниться. А когда я появился на плацу, то колонны уже давно ушли. Был объявлен учебный марш-бросок на 25 км.

Меня ожидал командир взвода и водитель, сидевшие в джипе гимназии, который был без тента. Мы последовали по пути колонн. Было раннее утро, холодное и туманное. Одевшись наспех в короткие брюки и одну лишь коричневую рубашку, я сидел на открытом ветру и дико мерз, пока мы не достигли колонн на марше. После 14 дней, проведенных в постели, марш с «обезьяной» на спине (войсковой ранец с коровьим мехом наружу и притороченной к нему свернутой плащ-палаткой) стал для меня сущей мукой. Я был в ярости от незаслуженного обращения. Был уже обед, когда мы наконец вернулись в расположение школы, чтобы сменить маршевые ранцы на чемоданы, приготовленные к отъезду домой на каникулы.

Как я выдержал поездку домой на поезде, уже не помню. По прибытии домой температура была уже очень высокой. Рецидив — мокрый плеврит. Вот с этим и начались летние каникулы. Антибиотиков, с помощью которых можно было быстро сбивать температуру, тогда еще не было. Выздоровление протекало медленно. А смертные исходы у пациентов с таким диагнозом не считались редкостью.

И тут еще из Наумбурга пришел «голубой конверт», т. е. сообщение: «Ваш сын не успевает по школьной программе, поэтому мы рекомендуем освободить его от посещения этой школы.» Формальной причиной для этого послужили спортивная подготовка и история, по которым я был «двоечником».

То, что такое решение могло быть принято на третьем месяце учебного года, я мог объяснить тем, что я давно находился в «списке сбитых»,[3]и может быть, после консультации между воспитателями и врачом школы по поводу правомерности отправки меня на марш, а также возможных последствий.

Лишенный возможности купаться и играть, вышвырнутый из элитной школы, как «не доросшая задница из последней шеренги», слушающий деревенские сплетни о несостоявшемся младшеньком деревенского учителя, проводил я летние каникулы преимущественно в горизонтальном положении. В любом отношении я чувствовал себя абсолютно отвратительно. Мне было 14 лет.