Четыре овцы у ручья - Алекс Тарн

Однажды, придя в синагогу на вечернюю молитву, я обратил внимание на странного незнакомца. Он старательно повторял за нами все необходимые действия, но делал это неловко, невнятно и с такой задержкой, что становилось ясно: этот человек не только не приучен к молитве, но и вряд ли понимает смысл произносимых слов. Да и большой фолиант, который он держал в руках, мало напоминал обычный молитвенник. Присмотревшись, я обнаружил и вовсе забавную деталь: странный гость держал свою не менее странную книгу вверх ногами!

Когда стали расходиться, я подошел к нему с учтивым приветствием, но человек отрицательно замотал головой: оказалось, он просто не знал языка! Вслед за ивритом были последовательно забракованы арабский и турецкий; лицо незнакомца просветлело, лишь когда я заговорил на кастильском. Мы наконец познакомились и сели на скамью. Он представился как дон Хайме де Ферроль – именно «дон», «де» и «Хайме», а не просто «реб Хаим». Дон Хайме был потомком тех, кого испанцы называют марранами, а мы –  анусим, то есть изнасилованными. Его предков принудили к кресту и купели больше века тому назад, во время одной из волн насильственных крещений, которые раз за разом прокатывались тогда по всему Пиренейскому полуострову.

– Я был католиком в седьмом поколении, молодой человек, – горько проговорил дон Хайме. – Вы можете такое представить: семь поколений посылали своих детей в христианские школы и университеты! Семь поколений! В моем роду три епископа и дюжина священников. Мы служили Испании на флоте, в кавалерии и в пехоте. Мы торговали с Индией, богатели и ссужали деньги пиренейским королям – как правило, без возврата. Мы выдавали своих дочерей за герцогов и графов. Но мы так и не стали испанцами и португальцами, хотя очень того хотели. Мы хотели, а они – нет. Все это время они продолжали называть нас марранами, то есть свиньями. Унижения еще можно стерпеть, молодой человек. Унижение – не костер. Но когда они начали нас жечь…

Он ничуть не стеснялся, взахлеб открывая мне свое сердце – прежде всего, из-за моего юного возраста. В самом деле, не станет же юноша, почти подросток, смеяться над уважаемым взрослым человеком в богатом камзоле… Но, главное, несчастный потомок анусим был ужасно рад, что в чужом османском городе нашелся хоть кто-то, с кем он может поговорить на родном языке.

– И что же, теперь вы решили вернуться к вере отцов? – спросил я.

– Да, пробую, но пока получается плохо, – пожаловался марран. – Не знаю языка, и вообще. Вот, купил в Тунисе какую-то книгу, чтоб хотя бы привыкнуть к буквам.

– Можно взглянуть?

Я взял у него фолиант, открыл и оторопел. Это было раннее и очень редкое издание книги «Зогар» с комментариями рабби Моше из Леона – книги, авторство которой приписывают мне… то есть не совсем мне, а знаменитому Шимону бар-Йохаю… то есть, в некотором роде, все-таки мне. До того момента я видел книгу «Зогар» – в другом, более позднем и простом варианте – лишь однажды, в руках своего отца. Почувствовав, что я заглядываю ему через плечо, отец обернулся и отрицательно покачал головой:

– Нет-нет, Цахи-сынок, до этого ты еще не дорос. Сначала вызубри все трактаты Талмуда.

– Не дорос? – удивился я. – Почему?

Мне шел восьмой год, и я ни разу еще не слышал подобного запрета от своего отца и учителя. Он усмехнулся:

– Вот тебе поучительная история, Цахи-сынок. Четыре странника вышли в дорогу навстречу взошедшему светилу. Первый сказал: «Это солнце – великий подарок неба: оно поможет мне силой своего жара» – и к двум часам пополудни сгорел, превратившись в пепел. Второй сказал: «Свет добра не может причинить зла», обратил глаза к солнцу и ослеп задолго до заката. Третий, устрашившись их судьбами, сказал: «Как видно, это чудо не предназначено людям», поспешил забиться в темное подземелье и больше уже никогда не выходил наружу. Четвертый не сказал ничего. Потупившись, чтобы не повредить зрение, он сел в тени дожидаться вечера и продолжил путь лишь тогда, когда солнце на три четверти скрылось за гребнем западных гор. Понял ли ты меня, сын?

В ответ я только кивнул. Не дорос – значит, не дорос. У меня не было причин не верить отцу: он никогда не обманывал меня.

– Когда придет время, эта книга найдет тебя сама, – сказал он. – И тогда тебе, возможно, удастся ответить на главный вопрос, который не дался твоему несмышленому родителю.

– Какой вопрос, папа?

Он приблизил свое лицо к моему, как делал лишь в самые значительные моменты, и прошептал отчетливо и очень серьезно:

– Исполнение или Исправление? Запомни этот вопрос, Цахи-сынок: Исправление или Исполнение?

Все это пронеслось в моей голове, пока я, потрясенно вытаращив глаза, взирал на титульный лист своей книги, которая действительно нашла меня сама – в точности как обещал отец.

– Что скажете, молодой человек? – поторопил меня дон Хайме де Ферроль. – Эта книга действительно написана на иврите? По ней можно выучить язык? Там правильные молитвы?

– Знаете что, дон Хайме, – сказал я, засовывая фолиант под мышку и крепко прижимая его локтем, – эта книга содержит весьма неоднозначный материал, который считается запретным не только для новичков, но и для продвинутых учащихся высших йешив. Вам нужно что-то совсем-совсем другое. Сейчас мы вместе отправимся ко мне домой, где нас ждет превосходный ужин и учтивая беседа на вашем родном языке, а затем я подберу для вас необходимый материал из библиотеки моего дяди Мордехая Франсиса. Вы получите двуязычный молитвенник на иврите и кастильском, словарь и учебники. А эту книгу я, с вашего позволения, забираю себе…

– Мордехай Франсис? – восторженно повторил марран. – Дон Мордехай Франсис? Вы –  племянник самого дона Мордехая Франсиса?

Вечером я едва дождался возможности остаться наедине с книгой, предоставив остальным расспрашивать дона Хайме де Ферроля о преследованиях несчастных потомков анусим и ужасах испанской инквизиции. Больше мы с ним не встречались; не исключено, что этот человек для того и родился на свет, чтобы, не имея понятия о сути происходящего, доставить мне фолиант, а затем вновь затеряться в неизвестности, завершив свою эпизодическую роль в спектакле Божественного замысла. Примерно таким же, внешне случайным путем попал в руки Моше де Леона и сам свиток «Зогара».

Арабский пастух нашел его в пещере на склоне горы Мерон, в запечатанном сургучом глиняном сосуде. Парень наверняка полагал, что обнаружил