Темная материя - Питер Страуб

Говард моргнул и улыбнулся:

— «Не более чем легкое мерцание сумерек».

— Откуда эта цитата?

— «Пари миссис Пемброук», Ламар Ван Гунден. «Перманент Пресс», «Нью-Йорк, Нью-Йорк», тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Я нашел ее за диваном в комнате отдыха, но когда заглянул туда позже — книги не было.

— Думаю, вам, джентльмены, пора проводить вашего друга в сад, — сказал доктор Гринграсс. — Когда он начинает придумывать книжки, это значит, я ему надоел.

* * *

— Он думает, я сочиняю, но книга «Пари миссис Пемброук» существовала, — сказал Говард. — Я никогда не выдумываю книги. Чтобы их выдумывать, надо быть писателем.

Мы неторопливо шагали под теплым солнышком к столу для пикников, укрывшемуся в тени мощного дуба с раскидистой кроной.

— Ты волновался за нас? — спросил Дон.

— Конечно, волновался. Вы же едва не погибли.

Говард забрался в дальний конец стола и уселся в тенечке так, чтобы видеть весь сад Ламонта. Дон устроился рядом. Вдвоем они смотрелись как фермер и ковбой на одной скамейке: озорной, забавный фермер и обветренный, поджаренный солнцем старый ковбой, чем-то крепко озабоченный.

— Едва не погибли? — переспросил он.

— Да, о чем это ты? — подхватил я, усевшись напротив и поставив локти на стол.

— Я о том, что вы были на пороге гибели, но не погибли, потому что погибнуть не могли. Хотя это, конечно, не совсем «едва не погибли». Верно, верно ведь?

— Мне кажется, я ухватил твою мысль, — сказал я. — Но как ты узнал? Тебе птичка напела?

— «Легкое мерцание сумерек», — ответил Говард. — Я как-то нашел ее за диваном, но когда потом заглянул туда, ее уже не было.

— Так, Гути, — сказал я. — Давай договоримся: больше никаких «едва не», которые «не совсем», и ни слова о том, что было за диваном в комнате отдыха. Хорошо?

— «Она со мной», — ответил Говард.

На этот раз я почти почуствовал цитату: словно из когда-то отложенных в памяти деталей, подробностей и персонажей соткалась призрачная книга. Я отвернулся и обвел взглядом больничный сад.

Прекрасный зеленый ковер, спускающиеся уступами террасы. На этих широких ухоженных площадках по ровным черным асфальтовым дорожкам вдоль аккуратных четырехфутовых ограждений двигались мужчины и женщины в креслах-каталках. По середине террас тянулись длинные яркие цветники, обрамленные с каждого конца полукруглыми клумбами. Необходимое количество дубов и кленов отбрасывало ровно столько тени, сколько требовалось. Легкий ветерок играл фонтанами, разбрасывая водяные искры. Идеальное место, чтобы закончить жизненный путь, невольно подумалось мне. В больничном корпусе уюта, разумеется, меньше. Мне показалось удивительным, что в таком месте имеется такой великолепный сад. Я догадался, что он появился здесь позже, его вырастил кто-то, понимавший, что большой сад послужит выздоровлению пациентов Ламонта.

Не оглядываясь, я проговорил:

— Гути, когда ты сюда приехал, здесь было так же?

— Тогда здесь было совсем противно, сержант.

— Сержант?

— Не обращай внимания, — ответил Гути. — Ни на что не обращай внимания. Я же не обращаю.

— Ты по-прежнему говоришь цитатами?

— Все, что я говорю… — начал было Гути.

Короткая заминка, не дольше взмаха птичьего крыла, словно он что-то искал в своей удивительной памяти.

— …состоит из множества цитат. Как… как в блендере. Понимаешь, Джейк? Предложения, которые никогда прежде не встречались, соединяются, крича «ура». Мой доктор не верит, но это правда, и ничего тут не поделаешь. Он хочет, чтобы я черпал слова исключительно в незаимствованной речи, а я предпочитаю обратное. Никто не пользуется абсолютно незаимствованной речью, никто не разговаривает исключительно своими словами. К тому же говорю я абсолютно свободно.

— Это хорошо, что ты перестал цитировать одного Готорна, но в душе, наверное, не предал его забвению?

— «Что касается литературного языка — это так», — сказал Гути, довольно улыбаясь.

— А почему ты так делаешь? — спросил Дон. — Понимаю, звучит эгоистично, но это из-за нас?

— Я помню уроки английского в школе. — Он прикрыл глаза и сдвинул брови. — То есть я вспоминал, что помнил их. И все эти удивительные книги, которые мы читали. А вы помните? Помните?

— Да, наверное, почти все, — ответил я.

— А я читал от силы половину, — сказал Дон. — Поскольку был более типичным старшеклассником, чем вы, ребята.

— «Над пропастью во ржи», — стал перечислять Гути. — «Убить пересмешника». «Повелитель мух». «Приключения Тома Сойера». «Приключения Гекльберри Финна». «Последний из могикан». «Алый знак доблести». «Моя Антония». «Гамлет». «Юлий Цезарь». «Двенадцатая ночь». «Большие надежды». «Повесть о двух городах». «Домби и сын». «Рождественская песнь». «Рыжий пони». «Гроздья гнева». «О мышах и людях». «И восходит солнце». «Прощай, оружие». «Сепаратный мир». «Медведь». «Роза для Эмили». «Победитель на деревянной лошадке». «Небесный омнибус». «У нас в Мичигане». «Большая река двух сердец» и около полусотни других коротких рассказов. «Черный». «Смерть коммивояжера». «Пигмалион». «Человек и сверхчеловек». «Ребекка». «Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту». «Зов предков». «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый». «Скотный двор». «Куда боятся ступить ангелы». «Гордость и предубеждение». «Итэн Фроум». «Эмма». «Ярмарка тщеславия». «Тэсс из рода д’Эрбервиллей». «Джуд Незаметный». «Великий Гэтсби». Начало «Кентерберийских рассказов». А сколько поэзии! Элизабет Бишоп, Роберт Фрост, Эмили Дикинсон, Теннисон, Уитмен. И еще много-много… Просто ради удовольствия я прочел пять романов о Джеймсе Бонде и помню каждое слово каждой книги. «Харрисон Хай» Джона Фэрриса. Вся наша банда читала его.

— Все эти книги у тебя в голове. — Я ощутил нечто вроде благоговения.

— И они, и многие другие. Л. Шелби Остин. Мэри Стюарт. Д. Р. Р. Толкиен. Джон Норман. Э. Ф. Оппенгейм. Рекс Стаут. Луис Ламур и Макс Брэнд.

— Я и забыл, сколько ж всякой муры мы читали в школе, — вставил Олсон.

— «Должен констатировать очевидное: только не я». — Гути вновь улыбался.

— Чисто из любопытства: это откуда?

— «Лунные сны», — сказал Гути. — Сильная книга. Честное слово. Но ты задал мне вопрос, и я хотел бы ответить на него. Да, полагаю, это из-за тебя. Из-за вас обоих. После того как вы пришли ко мне, и я кричал, и мы поговорили, я вспомнил, что знал. Я вспомнил, что знал «все это время, каждую минуту все эти долгие годы, эти милые, дурацкие годы, эти длиннющие, пропащие годы».

— Оттуда больше никогда не цитируй, — попросил я. — Меня такое писательство просто бесит.

— Извини, — сказал Гути. — Думал, тебе понравится. Ты спрашивал про сад. За все, что вы видите перед собой, в ответе добрый доктор и его красивая жена. Многое они посадили своими руками, но и садовников тоже нанимали.