Слуга праха - Энн Райс

Прошло, наверное, всего секунд десять, а они были уже далеко от места убийства.

«Я уничтожу вас за это!» — услышал я собственный голос.

Я чувствовал, как закручивается внутри меня вихрь: словно вобрав испарения, поднимавшиеся от мостовой, от орущих и дымящих машин, от человеческой плоти, я стал по-настоящему телесным.

«Пусть я буду одет так же, как мои враги», — мысленно произнес я.

И очутился перед Билли Джоэлом. Достаточно было протянуть руку и выхватить у него нож. Убить его! Пальцы мои сомкнулись на его запястье. Он не мог разглядеть меня отчетливо, но почувствовал, как хрустнули кости, и вскрикнул. Братья обернулись. Тогда я выдернул нож из-за пояса Билли Джоэла и пронзил своего врага, точно так же, как он недавно ударил девушку, только я повторил это многократно.

На лице Билли Джоэла застыло изумление, а из ран тем временем хлынула кровь.

«Сдохни, мерзкий пес! Ты убил девушку и умрешь!» — выкрикнул я.

Хайден бросился ко мне и напоролся прямо на нож, так что мне не составило труда нанести ему три стремительных удара, из которых один пришелся в шею. Люди спешили мимо, никто даже головы не повернул в мою сторону. Несколько прохожих склонились над упавшим Билли Джоэлом.

Ну вот, остался только Доби. Увидев, как рухнули на тротуар братья, он со всех ног бросился бежать — так быстро, как только мог, прокладывая путь сквозь толпу. Я нагнал его и схватил за плечо…

«Подожди, постой…» — успел сказать он, прежде чем я всадил нож и в него — трижды, чтоб наверняка, — и оттолкнул к стене.

Невольные свидетели отворачивались и проходили мимо. Доби сполз по стене и замертво растянулся на тротуаре. Какая-то женщина выругалась, споткнувшись о его левую ногу.

Теперь я осознал всю гениальность их преступления в этом перенаселенном городе. Однако времени на размышления не оставалось: я должен был вернуться к Эстер.

Я окончательно обрел тело, и теперь, на пути к стеклянной двери магазина, вынужден был пробираться через толпу как обыкновенный человек.

В магазине стоял невообразимый шум, люди кричали и старались пробиться в отдел одежды. Все взгляды были устремлены на нее. Расталкивая толпу, я тоже направился туда. Теперь я мог дотронуться до своих волос и бороды и ощутить их под пальцами.

Наконец я увидел ее: под покрывалом на белых матерчатых носилках. Ее голова была повернута в мою сторону, огромные глаза с перламутровыми белками смотрели на меня, изо рта тонкой струйкой текла кровь — медленно, вяло, словно из пересыхающего источника.

Какие-то люди громко уговаривали зевак разойтись. Пожилой мужчина отчаянно рыдал над девушкой. Этот сутуловатый, седой, морщинистый человек был ее шофером, а возможно, и телохранителем. То и дело кланяясь, он оплакивал Эстер на языке евреев: очевидно, старик очень любил ее. Я осторожно проталкивался все ближе.

На бешеной скорости к магазину подлетела белая машина с красными крестами и крутящимися сигнальными огнями на крыше. Вой сирены показался мне невыносимым, он острым ножом резал слух. Впрочем, не следовало обращать внимание на собственную боль. Эстер еще дышала, жила, и я должен был поговорить с ней.

Ее подняли высоко над толпой, будто жертвенное подношение, и перенесли в «скорую помощь». Пока задние двери машины не захлопнулись, блуждающий взгляд девушки все искал кого-то… или что-то…

Собравшись с силами, я растолкал всех, кто стоял на пути, ударил ладонью по длинному окну белой машины и, прижавшись носом к стеклу, заглянул внутрь. Я увидел ее. Посмотрел в уже подернутые пеленой смерти глаза…

Я услышал ее едва уловимый шепот — слова слетели с губ подобно колечку дыма.

«Служитель… Азриэль… Служитель праха…»

Люди, оказывавшие Эстер помощь, склонились к ее лицу.

«Что, милая? Что? Вы что-то сказали?» — спрашивали они.

А она продолжала смотреть на меня сквозь стекло, повторяя те же слова. Я видел, как шевелятся ее губы, слышал голос. Я улавливал ее мысли.

«Азриэль… — шептала она. — Служитель праха…»

«Они мертвы, дорогая!» — крикнул я.

Никто из тех, кто толпился рядом, стараясь, как и я, увидеть Эстер, не услышал мои слова.

Какое-то время мы смотрели друг на друга. А потом ее душа отлетела, вспыхнув на краткий миг и еще сохраняя очертания тела… Волосы распростерлись, будто крылья, обращенное вверх лицо лишилось выражения… Она словно навсегда прощалась с земным миром. Впрочем, кто знает… Наконец душа воспарила и пропала в луче ослепительного света. Я отвернулся от яркого сияния, а потом свет исчез.

Пустое тело осталось лежать на носилках.

Двери машины захлопнулись.

Сирена вновь резанула слух.

Машина с ревом сорвалась с места, сигналя, проложила себе дорогу и влилась в поток автомобилей. Вздыхая и охая, люди медленно расходились. А я словно прирос к тротуару и не мог сделать шаг. Ее душа покинула мир.

Я поднял глаза, но увидел лишь спешащих мимо людей. Кто-то больно наступил мне на ногу, обутую в такой же тяжелый башмак, какие носили мои враги. Меня едва не спихнули с узкого тротуара.

Машина уже пропала из виду. Никто в толпе еще даже не подозревал, что в жалкой сотне футов отсюда лежат мертвые Эвалы. И мне вдруг, не знаю почему, пришло в голову одно воспоминание, точнее, забавное замечание греческого историка Ксенофонта — или Геродота? — о завоеванном Киром Вавилоне. Историк сказал, что Вавилон был настолько перенаселен, что потребовалось целых два дня, чтобы весть о его захвате достигла тех, кто жил в центре города.

Что ж, ко мне это не относится.

«Вы знаете, кто это?» — услышал я мужской голос.

Человек говорил по-английски, с явным нью-йоркским акцентом.

Я обернулся, намереваясь ответить. Глаза мои наполнились слезами.

«Они убили ее», — хотел сказать я, но с губ не сорвалось ни звука.

Мужчина кивнул, заметив мои слезы. Боже! Он желал меня утешить.

«Это дочь Грегори Белкина, — произнес другой мужчина. — Эстер Белкин».

«Дочь Белкина…», «Храм разума…», «Храм божественного разума…» — слышалось со всех сторон.

Для меня эти слова ничего не значили.

«Господин мой! — мысленно взмолился я. — Назови себя или покажись! Кому же я понадобился? Кто заставил меня стать свидетелем этого?»

«Девочка Грегори Белкина… Хранители…»

Я не знал, куда идти.

Тем временем тело мое начало таять, я чувствовал, как оно стремительно рассеивается, словно повелитель приказал всем частичкам, составлявшим мою плоть, исчезнуть, как если бы велел мне возвращаться в прах. Еще несколько мгновений я цеплялся за вихрь частичек, убеждая их сохранить мне тело, но тщетно. Я смотрел на свои руки и ноги и видел сквозь них стоящие на тротуаре грязные парусиновые ботинки с кожаными вставками.