Самозванцы - Маргарет Петерсон Хэддикс

– Если я останусь здесь, то обеспечу безопасность тебе и твоим детям, – ответила судья. – И маме. И Натали.

– Но остальным гражданам этой страны по-прежнему будет плохо, – возразила мама.

Они не спорили – просто обеим было очень грустно.

Но тут судья отвела взгляд от мамы. Казалось, она даже не слышала её слов. Она смотрела на одного из солдат в шеренге. В отличие от остальных, стоящих лицом к залу, он повернулся, чтобы взглянуть на судью и маму.

– Ты! – воскликнула судья, заставив всю шеренгу вздрогнуть. – Неужели среди нас предатель?! – Она устремилась к солдатам, одновременно показывая жестом Эмме, маме и Финну «Уходите! Уходите! Уходите!».

И они побежали. Поравнявшись с бабушкой другой Натали, Джо наклонился и взял её на руки. Вся компания едва успела добраться до бархатного занавеса, когда Эмма услышала голос судьи:

– Солдаты! Заключённые сбежали!

Глава 67

Чез

– Рычаг у меня! – крикнул Чез. – Нужно только забрать госпожу Моралес, а потом… – Но лежит ли та по-прежнему на полу за занавесом? – Натали, мы пытались… а мэр…

Объяснять было некогда. И некогда подкрадываться к занавесу, чтобы выяснить, не преградит ли им мэр путь к бегству. Оставалось только одно – бежать от солдат со всех ног.

Чез проскочил под занавесом. Другой Ас всё ещё ошеломлённо стоял там. Уборщик, госпожа Моралес и – ура! – мэр лежали на полу и почти не шевелились.

– Мисс Натали! – воскликнул охранник, как будто в первую очередь ему следовало отчитаться перед ней. – У вашего папы аллергия! Но я помог ему, и… посмотрите! Мы нашли вашу маму! Я хотел позвонить в службу спасения, но телефон не работает.

– Здесь нет связи. Придётся пойти с нами! – крикнул Чез на бегу. За спиной он услышал голос Натали:

– Мама! Это мама! Берите её – и бежим! Скорей! Здесь опасно!

Чез не сомневался: Натали уж позаботится о том, чтобы на сей раз госпожа Моралес спаслась.

– Эмма! – крикнул он. – Как далеко от прежнего места сработает рычаг?

– Не знаю! – ответила Эмма. – Мы этого так и не выяснили! Может быть, в другом здании, может, в другой комнате, может, рядом с предыдущим местом.

– Полметра! – выговорила мама. – Рычаг сработает на расстоянии минимум полметра от того места, где им пользовались в прошлый раз.

Чез почему-то даже и не подумал спросить у неё, хотя она была рядом.

– Но сначала спрячемся в кладовке, чтобы не прихватить с собой полный зал гостей, – тяжело дыша, сказала мама.

Чез влетел в кладовку и достал рычаг. Он, видимо, попал в удачную точку: рычаг воткнулся в стену, как будто всегда там был.

– Получилось! Получилось! – воскликнул Финн.

– Все сюда! И мы уйдём! – крикнула Эмма.

Чез схватил маму за руку – теперь казалось, что это он должен её поддержать. Финн и Эмма были рядом.

– Натали! – крикнул Чез через плечо. – Джо!

– Мы здесь! – отозвалась Натали.

Подтолкнув маму, Эмму и Финна глубже в кладовку, Чез потянулся к Натали. И его рука сжала воздух.

Он обернулся.

Натали уже почти добежала. И охранник с госпожой Моралес на руках, и Джо, который по-прежнему нёс бабушку.

Но прямо у них за спиной из-за занавеса показались солдаты. А за ними – разъярённая толпа. И все кричали:

– Держите предателей! Схватить их!

Глава 68

Натали

Натали чуть притормозила, чтобы не терять из виду Аса, несущего маму. На бегу она продолжала кричать в скрытый в платье микрофон:

– Натали! Мы уходим! Давай с нами! – Она поднесла руку к шву, где был спрятан микрофон, но нащупала только кусочки пластмассы и металла. Микрофон разлетелся вдребезги – наверное, когда другая бабушка повалила её на пол.

А потом она увидела у себя за спиной солдат и толпу.

– Джо, скорей! – завопила Натали, потому что он отставал.

Хотя другая бабушка весила немного, Джо, похоже, было тяжело её нести. Раньше он казался таким высоким и сильным – видимо, ослабел, пока сидел в заключении. Теперь Натали казалась сильнее его.

– Я помогу! – крикнула она, подхватывая другую бабушку под мышки, в то время как Джо держал её за ноги.

Платье другой бабушки намокло от крови. На грани сознания, она бормотала:

– Я… я всегда любила тебя, Натали… Но надо было это скрывать, потому что… мы боролись со злом… и не могли сказать тебе… правду…

– Я знаю, – ответила Натали. Другая бабушка умирает?! Натали так хотелось сказать ей всё, что она не успела сказать собственной бабушке. – Я тоже тебя люблю. И мы не допустим, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. Обещаю!

Натали устремилась к кладовке, откуда неслись голоса звавших её Грейстоунов.

И тут кто-то схватил Натали за плечо:

– Стой! – Это был солдат. Такой огромный, что, наверное, он мог одной рукой поднять Натали и другую бабушку. Отбиться от него было невозможно – тем более что за ним спешили десятки других солдат и разъярённая толпа.

Но вдруг кто-то ударил его по лицу и крикнул:

– Знай своё место!

Натали посмотрела вбок. Там стояла Лана – девочка, которая мечтала стать лучшей подругой другой Натали. Она упёрлась руками в бока и отчеканила:

– Это Натали Мэйхью! Не смей так обращаться с дочерью судьи Моралес и мэра Мэйхью! – Лана подмигнула Натали – и той как раз хватило времени, чтобы втиснуться в кладовку вместе с Джо, другой бабушкой и охранником, несущим маму.

Она жалела, что не успела сказать «спасибо». Или передать другой Натали, что, возможно, с Ланой стоит подружиться.

Чез повернул рычаг. И кладовка начала вращаться.

«Так… Мы открываем новый туннель, потому что прежний исчез. Значит, мы будем долго кружиться, вместо того чтобы бежать и бежать», – подумал он.

Натали не знала, успел ли кто-то из солдат или гостей последовать за ней и можно ли проникнуть в туннель, после того как тот начал вращаться. Но главное – она видела, что Чез, Эмма и Финн прижались к своей маме. Продолжая поддерживать другую бабушку, Натали взяла свою маму за руку.

А потом вращение прекратилось, и Натали пришлось поморгать, чтобы перед глазами перестало плыть. Слух к ней тоже вернулся: вывалившись из кладовки, она услышала, как кто-то кричит ей прямо в ухо:

– Натали! Натали! Что случилось? Почему ты здесь, а не в школе? И… Натали! Ты нашла маму?

Это был папа! Натали поняла, что это он, а не мэр Мэйхью, потому что в его взгляде читалось только искреннее недоумение. А ещё – любовь и радость. И никакой жестокости.

И он был