Страна клыков и когтей - Джон Маркс

Я долго бежала через лес, тянувшийся вниз по склону от отеля Торгу. Стволы елей вставали у меня на пути. Было холодно, на мне не было одежды, мне хотелось остановиться и закутаться в занавеску, которую я сжимала в руке, но я не решалась, пока лес не останется далеко позади. В другой руке я держала нож Торгу. Борьба лишила меня рассудка. Мне потребовалось несколько часов, чтобы выбраться из отеля, переползая по кабинам остановившегося патерностера. Мои спортивные штаны зацепились в особо узком лазе, и их пришлось бросить, так что, достигнув нижнего этажа, я осталась в одном лишь бюстгальтере. Трус Торгу больше не показывался. Я пробежала по коридору к вестибюлю, мимо комнаты с его жуткими сокровищами, черепками разгромленных мест, чьи названия еще шептали у меня в голове. Я пронеслась через вестибюль, по пути цепляя занавеску, желая скорей выбраться из этого ужасного места — само слово вестибюль сейчас, когда все миновало, кажется нелепым. И тут я впервые осознала, что, по сути, сам отель — заброшенные руины. Тут много лет никто не останавливался. Я с жалостью вспомнила убитого норвежца. Мне хотелось надеяться, что у него не было детей. А если и были, я молилась, чтобы они никогда не узнали о судьбе, постигшей их отца.

Рывок, и карниз сломался, а занавеска упала мне в руки. Я прижала ткань к нагому телу. По ковру скользнула тень, и я рывком обернулась. Это была лишь птица в небе — ее тень метнулась по комнате. В тускнеющем солнечном свете я оглядела вестибюль. Ветер нанес еловые иглы в открытую дверь и по засаленному ковру до стойки портье. На стойке я обнаружила свою сумочку. В ней оказался пакетик арахиса, корка хлеба и мои записки. Паспорт и сотовый телефон исчезли. Ремешок сумочки я перекинула через плечо, занавеску собрала складками и выбежала за дверь. Ступеньки усыпали осколки стекла, и я порезала ногу, но это меня не остановило. Ничто, кроме смерти, не остановило бы.

Одним духом проскочив веранду и крыльцо, я достигла первых деревьев. Такое я уже проделывала раньше, в темноте, но на сей раз на моей стороне свет. Сквозь ветви я видела в вышине полоски неба, а впереди — уходящий мне под ноги далекий зеленый склон. И что важнее, за стволами я различила маслянисто-грязный «порше», единственное средство передвижения Торгу. В безумной надежде я бросилась к нему и, отшвырнув занавеску, подергала ручку — заперто. Впав в ярость, я разбила кулак о лобовое стекло. Я попыталась взломать машину. Нашла сук и принялась колотить им по стеклу. Сочившаяся из порезанной пятки кровь смешалась с еловыми иголками и песком, и это остановило кровотечение. Слезы ярости катились у меня по лицу. Но я быстро оправилась, заставляя себя вспомнить поездку из Брасова в отель. Торгу вез меня через курорт, где, по его словам, любил отдыхать диктатор. А после, помнится, был луге небольшим строением, какой-то часовней. Туда я доберусь к закату. Надо только бежать изо всех сил, достичь часовни и там забаррикодироваться. Я подняла глаза. Еще несколько минут назад солнце как будто стояло выше, но сейчас быстро садилось, и я слышала, как поднимается ветер… Ветер нашептывал слова, те самые слова, что эхом отдавались у меня в голове. Уронив сук, я ножом Торгу пропорола шины «порше». Непростая задача, но быстровыполнимая.

С ножом в одной руке и занавеской в другой я бросилась прочь, сумочка болталась у меня на плече. Нога болела, но передо мной маячила участь норвежца. Я не могла заставить себя даже вспомнить его имя. За именем возникнет лицо, и боль в нем меня парализует. Холодно было в тех горах, но острые ожоги холодного воздуха придавали мне сил. Дыхание вырывалось у меня изо рта паром. Пока я бегу, не замерзну.

Наконец, когда я уже почти утратила надежду выбраться из леса, деревья поредели, трава стала гуще, и я поняла, что достигла луга с часовней. Во всяком случае, я полагала, что это часовня. Далеко внизу и справа, отчасти скрытый мягким возвышением, маячил угол белого здания. Мне хотелось верить, что, как в кино, оно послужит мне убежищем от зла, но недавние испытания наводили на мысль об обратном. Торгу не страшны святые места или предметы. В свою коллекцию жутковатых артефактов он собирал обгорелые иконы. Он отражался в зеркале. Он любовно гладил крест у меня на шее. Нет, мне скорее поможет стрип-бар или бордель. Стыд и ярость тошнотой подкатили к горлу. Я все еще слышала странный голос. Даже тогда, в сгущающихся сумерках на краю луга, под сенью темных елей, я чувствовала, что тону в море грязных скабрезных слов.

Ступая по траве, я осознала другую опасность. В лесу у меня было где спрятаться. А на открытом пространстве почти голую женщину трудно не заметить. Сколько еще жертв сумели сбежать и добраться так далеко? Мне в голову пришла мысль о будничных насильниках, садистах и случайных убийцах, но у меня был нож. Тем не менее я решила хотя бы как-то прикрыться. Чудовище может забрать у меня жизнь, но больше не лишит достоинства. Бесчисленные женщины — христианки, мусульманки, еврейки, буддистки — безвинно убиты, хотя и были укрыты лишь собственной кожей. Я не стану одной из них. Присев в траве, я ножом разрезала ветхую красную занавеску на две полосы. Одну я завязала в качестве юбки узлом на бедре, другою накинула на спину и натянула на лопатки, двойным узлом завязав спереди, чтобы спрятать черный бюстгальтер, не созданный для тягот румынских предгорий. И сразу же почувствовала себя лучше.