Темная материя - Питер Страуб

— А, тот плакат… — вспомнил я.

— Нет, не тот плакат, который Миноге подарил папаша. Он ничем не напоминал тех смешных барбосов. Его тошнило от меня, и он хотел, чтобы я поскорее убрался.

— А второе видение?

— Господи, да потерпи ты немного. Я к этому и веду. Мэллон сцапал меня за локоть и дернул, но я увидел, что пес пытается что-то заслонить от меня, — какие-то объекты, которые я не должен был видеть. Эти объекты очень смахивали на людей, но яркие, блестящие, словно из ртути или чего-то в этом роде. И они напугали меня до смерти. Один оказался женщиной и как бы королевой, и она держала в руке палку, а я отчего-то знал, что палка эта называется веретеном. Откуда мне это известно, я понятия не имел, но именно так эта штуковина и называлась. От всей сцены у меня поджилки тряслись. Она напугала меня. Нет, она меня ужаснула, наполнила ужасом. Если б Спенсер не оттолкнул меня, я б с места не сдвинулся.

— И об этом ты рассказал Ботику?

— Ну да. Но он зациклился на мертвых детях. Он спросил, как, по-моему, могло ли это все быть реальным. Я ответил: «В чем-то, может, и да».

* * *

Вечером мы сделали несколько необходимых телефонных звонков и забронировали номер в отеле «Перекресток», а наутро отправились в Мэдисон. Съезды к деревням и маленьким городкам, указатели миль, рекламные щиты выплывали навстречу, но самих городков не было видно, как и ресторанов, мотелей или придорожных забегаловок, только пару раз мелькнули фермы. Вдоль дороги раскинулись широкие просторы лесов и полей, лишь изредка попадались одинокие холмы. Три или четыре машины ярдах в пятидесяти впереди были единственными нашими попутчиками.

Олсон сказал:

— Черт, сбавь скорость. Ты пугаешь меня.

Спидометр показывал восемьдесят восемь миль в час.

— Извини. — Я снял ногу с педали газа. — Не заметил, как увлекся.

Олсон погладил переднюю панель костлявой рукой:

— Блин, у тебя все такое красивое. А я гол как сокол. И мне это по душе. Если б у меня было столько всего, как у тебя, мне бы крышу снесло от забот, как все это защитить.

— К этому быстро привыкаешь.

— А сколько, кстати, эта старушка выжимает?

— Как-то ночью, часа в два, я ехал один по хайвею. Пьяный в стельку. Выжимал сто тридцать. Пока не испугался. Это был последний раз, когда я позволял себе что-нибудь подобное.

— Ты летел сто тридцать миль в час пьяный в два часа ночи?

— Глупо, знаю.

— Не только. Это выглядит очень-очень печально, старик.

— Ну…

Я не стал продолжать.

— Как говорил Спенсер, все носятся в поисках счастья, а искать надо удовольствия.

— Удовольствия надо заслужить, — сказал я.

— Знавал и я удовольствия. Только давно это было. — Олсон засмеялся. — Спенсер однажды признался: единственный раз он почувствовал настоящее удовольствие тогда на лугу, перед тем, как все рухнуло.

Олсон сидел боком, лицом ко мне, одна нога вытянута на сиденье; казалось, губы вот-вот скривятся в ухмылке.

— Неужели?

— Ну да, — сказал Олсон.

— Ты хоть раз спал с Миногой, тогда, когда мы были в десятом классе?

— С Миногой? — Смеясь, Олсон поднял правую руку ладонью наружу, как для клятвы. — Клянусь Господом, нет. Я, Ботик и Гути — мы все были по уши влюблены в Мередит Брайт. Да успокойся ты. Надо быть последней сволочью — спать с девчонкой друга. Дело принципа. К тому же я был уверен: вы с Миногой занимаетесь этим каждый день.

Лицо у меня, наверное, вытянулось от удивления:

— Не думал, что об этом все знали.

— Я не знал… Я просто чувствовал…

— Мы так старательно…

— И успешно. Никто в школе не знал, что у вас с Миногой больше секса, чем у всех остальных, вместе взятых, включая преподавательский состав.

Пожалуй, так оно и было, подумалось мне. Мы с Ли Труа вступили в связь на четвертой или, как она утверждает, пятой по счету встрече. Эти встречи и так были слишком непринужденными, чтобы называться свиданиями. В девятом классе на вечеринке мы, уже давно неразлучная парочка, набрели на пустую спальню и продолжили историю поцелуев, прикосновений, частичных раздеваний и открытий до естественного завершения. Мы были потрясающе, поразительно удачливы. Наши первые сексуальные опыты оказались почти всецело приятными. Через несколько недель они привели мою подругу к первому оргазму. Позже мы стали упоминать этот день, 25 октября, как Четвертое июля. И с самого начала знали: чтобы сохранить это чудо, надо держать все в секрете.

С долгими годами брака наша эротическая жизнь таяла, и иногда я позволял себе строить домыслы, что моя далеко и надолго уезжающая жена может иметь любовников. Я прощал ее, поскольку сам нанес тяжкий урон нашему супружеству. Когда нам было по двадцать пять, Ли загадочным образом оставила меня, объяснив потребностью в «пространстве» и «времени уйти в себя». Через два месяца она появилась вновь, без объяснений, где была и что делала. Сказала лишь, что любит меня и не может без меня жить. Минога вновь выбрала меня.

А еще десять лет спустя долгая связь с блестящей молодой женщиной, моим литагентом по изданию «Агентов тьмы», навсегда изменила мою судьбу и сломала, как я теперь считал, нашу с Миногой семейную жизнь. Да, именно это и разрушило ее. Роман слишком затянулся, а может, и не следовало его обрывать. Может, надо было развестись с Ли и жениться на другой. В богемной среде такое не редкость: мужчины навсегда оставляли жен и приобретали «что-нибудь подороже», вскоре разводились и вновь приобретали, издатели, авторы, публицисты, агенты — все в непрекращающемся хороводе. Я, однако, слишком упорно не хотел бросать жену. Как я мог усугубить предательство, которое уже совершил? Этот единственный шаг столкнул бы нас в банальность: оставленная жена, по-новому успешный мужчина, избавившийся от надоевшей супруги ради более молодой, сексуальной женщины, способствовавшей его успеху. Я даже вообразить не мог, что наша жизнь превратится в такую карикатуру.

Тем не менее сущность нашего брака была разрушена.

Но, может, думал я, в этом сущность нашего брака и заключалась — в том, что мы прошли через такую боль, не только тогда, но и в другие периоды жизни, и смогли остаться вместе и любить друг друга, любить еще сильнее и глубже.

В тяжелые моменты я думал: не было ли наше супружество надломлено в самом начале или почти в начале, приблизительно в то время, когда я строил из себя филолога, а Ли Труа работала барменом в Ист-Виллидж? Хотя — нет, дело не в этом. Я нежно любил Ли Труа, кроме прочего, еще и потому, что она всю жизнь была со мной рядом, держалась и верила в меня.