Прекрасное далеко - Либба Брэй

Фелисити не желает разговаривать. Как только мы возвращаемся в школу, она поднимается наверх, цепляясь за перила лестницы так, словно это единственный предмет, способный удержать ее на земле. Мы с Энн не обсуждаем происшедшее. Ночь кажется тяжелой и жесткой, и никакие слова не могут ее изменить. Только когда Энн устраивается рядом с Сесили, чтобы заняться вышивкой, я решаюсь подняться в комнату Фелисити. Я нахожу ее лежащей на кровати, и Фелисити выглядит такой неподвижной, что я пугаюсь, не умерла ли она.

— Зачем ты пришла?

Ее голос — лишь тень прежнего.

— Пришла полюбоваться на развратницу?

Она поворачивается ко мне, у нее мокрое от слез лицо. В руке она сжимает перчатку Пиппы.

— Я ведь вижу по твоим глазам, Джемма. Так что не стесняйся, выкладывай! Да, я развратница. Мои привязанности неестественны.

Я открываю рот, но не могу найти слов.

— Говори! Скажи то, что тебе давно хочется сказать, то, о чем все подозревали!

— Я никогда ничего такого не подозревала. Правда.

Фелисити дышит тяжело. Из носа у нее течет. Пряди волос отсырели от слез и прилипли к щекам.

— Ну, а теперь ты все знаешь и презираешь меня.

Так ли это? Нет. Я просто очень смущена, растеряна. У меня есть вопросы, но я не знаю, как их задать. Всегда ли Фелисити была такой? Испытывает ли она подобное влечение ко мне? Я раздевалась перед ней. Она видела меня. И я ее видела, и отмечала ее красоту. Может быть, я тоже втайне от себя испытываю подобные чувства к Фелисити? Возможно, я такая же, как она? И как мне узнать, если это так?

Фелисити падает на кровать, задыхаясь от слез. Ее тело сотрясается от рыданий. Я протягиваю руку и прикасаюсь к ней, опуская ладонь на плечо. Мне бы нужно что-то сказать, но я совершенно не представляю, что именно. Поэтому говорю первое, что приходит на ум:

— Ты полюбишь снова, Фелисити.

Лицо Фелисити прижато к подушке, но она перекатывает голову вправо-влево:

— Нет. Не полюблю. Не так.

— Тише, тише…

— Так же — никогда!

Она снова заходится в рыданиях. Они накатывают яростными волнами. Но наконец поток иссякает. Фелисити лежит, мокрая от слез, обессилевшая, полностью выдохшаяся. Длинные вечерние тени ползут по стенам, подбираются к нам, укрывают нас тишиной, какую приносит только ночь. В неясном свете сумерек мы видим лишь очертания друг друга, сведенные к чистой сущности. Я ложусь рядом с Фелисити. Она сжимает мои пальцы в мокрой ладони. Она держит мою руку, и я не вырываюсь, и в этом есть что-то особенное. Мы лежим, привязанные друг к другу хрупким обещанием наших пальцев, а ночь становится все смелее. И наконец, окончательно расхрабрившись, она разевает пасть и проглатывает нас целиком.