Дочь генерала - Нельсон Демилль

— Скажи: «Я тебя люблю».

— Я уже говорил. В прошлом году. Сколько можно?

— Скажи еще раз!

— Я тебя люблю.

— То-то.

Синтия выскочила из «блейзера» и, захлопнув дверцу, пошла к входу. Я последовал за ней. Мы не обменялись ни словом, пока не заняли свободный столик в углу бара. Я посмотрел на часы: четверть девятого. Ресторан был полон, но в баре людей было мало: час, когда спиртное отпускали за половину стоимости, давно миновал. Армейское руководство косо смотрит на это время, но поскольку клубы имеют полунезависимый статус, некоторые по-прежнему чтут старинный, освященный временем обычай — час-полтора в день продавать виски за полцены, как своего рода маленькое вознаграждение за дрянную еду, которую никакой уважающий себя штатский гражданин, за исключением недавних эмигрантов из стран военной диктатуры, не взял бы в рот. Да, в нынешней армии есть свои положительные стороны. К сожалению, их с каждым днем меньше.

Подошла официантка. Синтия заказала бурбон с кока-колой, а я взял виски с пивом.

— Господи, ну и жарища, — сказал я, — как будто в сушильню сунули.

— От тебя несет потом, — улыбнулась Синтия. — Тебе надо принять душ.

— А у нас есть время?

— Мы могли бы принять душ одновременно.

— Думаешь, быстрее управимся?

Принесли выпивку.

— В знак памяти об Энн Кемпбелл! — провозгласил я. — Мы сделаем все, что в наших силах.

Выпили, помолчали.

— Я начинаю волноваться, — признался я. — Дело, что ли, такое или просто состарился и устал.

— Это потому, что ты переживаешь, Пол. У нас на руках не просто очередное дело. Это человеческая трагедия.

— Какие еще есть трагедии, кроме смерти? И мы все на волоске от гибели. Все — трагические фигуры.

— И когда найдем убийцу, будет еще одна трагедия. Наверняка он знал ее. Может быть, любил.

— Как Кент.

— Да, как Кент... Знаешь, я где-то вычитала одно выражение. Когда беседую с изнасилованной женщиной, всегда его вспоминаю. «По сравнению с позором смерть — ничто». Так и здесь. И все началось с унижения и позора, которые пережила Энн Кемпбелл в Уэст-Пойнте. Только подумай, Пол. Офицеров учат гордости, настойчивости, несгибаемости. Таким, как Энн Кемпбелл, на роду написано стать военными. Потом что-то происходит — бесчестье, унижение, позор, изнасилование, — и они ничего не могут сделать. Они не гнутся, как остальные. Они стоят прямо, пока не сломаются.

Я утвердительно кивал.

— Потом они собирают обломки, продолжают жить, но они уже другие. Я хочу сказать: любая женщина после грубого изнасилования меняется, а такие, как Энн Кемпбелл, вообще не излечиваются.

— Многие считают, что единственное средство от унижения и позора — это месть.

— Вот именно. Давай рассуждать дальше. Возьмем обычного офицера. За двадцать минут Энн Кемпбелл соблазняет его, ведет в свой будуар, начинаются сексуальные игры с вывертами. Потом она его бросает или же просит оказать какую-нибудь небольшую услугу. Может быть, совсем маленькую, но идущую вразрез с правилами. Так повторяется раз, другой... Несчастный в двойственном положении: победа льстит его мужскому тщеславию, но потом его неизбежно мучает стыд, особенно если он женат и принимает всерьез уроки офицерской чести и прочее. Большинство мужчин не станут терзаться совестью из-за того, что поимели женщину, однако есть и такие, которым будет стыдно. Это офицеры, священнослужители, одним словом, видные люди, столпы общества. Так мы приходим к выражению «По сравнению с позором смерть — ничто». Это относится и к Энн Кемпбелл, и к генералу, и любому другому, кто желал смерти ей или себе. Вот почему мне кажется, что это был человек, который знал ее и считал, что убийство — верный способ покончить с позором бесчестья как жертвы, так и своим собственным. Кент — человек крутой, службист — вписывается в эту версию.

Я сообразил, что и сам думал об этом, правда, под несколько иным углом зрения. Но главное, мы с Синтией составили психологический портрет убийцы, который близко напоминал Кента. Человек задним умом крепок.

— Кент значит Кент... — проговорил я.

— А вот и он. Легок на помине.

В бар вошел полковник Кент. Многие сидящие в зале посмотрели на него. Любой начальник полиции в воинской части привлекает к себе внимание. Одни смотрят на него с уважением, другие бросают косые взгляды. Но здесь, в Хадли, где произошло сенсационное убийство, он в одночасье стал знаменитостью.

Кент подошел к нам. Мы встали. С глазу на глаз я мог послать его куда подальше, но на людях приходится держаться по уставу.

Кент сел, мы тоже. Подошла официантка, он заказал нам еще по порции, себе же велел принести джин с тоником.

— Я плачу, — оборвал он.

Мы поболтали о том о сем — жара, бессонные ночи, у людей сдают нервы. Ни слова об убийстве. Но Кент, как профессионал, понимал, что выпить его пригласили неспроста. Чувствовал, что ставят мышеловку.

— После похорон вы еще останетесь ненадолго, чтобы ввести фэбээровцев в курс дела? — неожиданно спросил он.

— Придется, — ответил я. — Но вечером хотелось бы отвалить.

Через несколько минут последовал еще один вопрос, правда, совсем из другой оперы.

— Как вы друг с другом, ладите? — Кент улыбнулся. — Или я задаю наводящий вопрос?

Синтия тоже улыбнулась:

— Стараемся восстановить дружеские отношения.

— Где вы познакомились?

— В Брюсселе.

— Хороший город.

Разговор шел в том же духе. Время от времени, словно бы ненароком, Кент спрашивал: «Значит, убийца определенно не Мур?» — или что-нибудь в этом роде.

— Во всей этой истории мало что определенного, — ответила Синтия, — но думаем, что не он... Страшно подумать, мы чуть не обвинили невинного человека.

— Если Мур действительно невинный... Вы же утверждаете, что он связал ее и бросил.

— Да, он это сделал, — вставил я, — мы даже знаем, почему он это сделал, но раскрыть пока не можем.

— В таком случае Мур — соучастник преступления.

— С точки зрения закона — нет. Тут совсем другое дело.

— Странно. Ваша компьютерная дама нашла что искала?

— По-видимому, да. На беду некоторых, Энн Кемпбелл вела в компьютере любовный дневник.

— Ну и ну! И я там фигурирую?

— И не один, Билл. Там еще человек тридцать.

— Господи Иисусе... Я знал, что у нее много... Но не до такой же степени... Надо же быть таким дураком. Послушайте, а нельзя ли этот дневник засекретить?