Лик смерти - Коди Макфейден

Самые большие перемены бывают самыми глубокими. Я уже ни на что не надеюсь.

Это конец?

* * *

Прочитав последнюю строчку дневника, я закрыла рукой глаза, и она стала мокрой от слез. Бонни подошла ко мне, взяла за другую руку и погладила ее, успокаивая. Я сразу же вытерла слезы.

— Прости, малышка. Это очень печальная история. Прости.

Бонни улыбнулась одной из тех своих улыбок, которые говорят: «Все хорошо, мы живы, и я очень рада, что ты сейчас со мной».

— Да, хорошо, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. Я была совершенно подавлена.

Бонни вновь посмотрела мне в глаза и дотронулась пальчиком до своей головы. Я сразу поняла, что она имеет в виду.

— Ты что-то придумала?

Она кивнула и указала на стены, увешанные рисунками Алексы, и на потолок.

— Ты придумала, что сделать с комнатой Алексы?

Бонни улыбнулась и кивнула: «Да».

— Расскажи мне, солнышко.

Закрыв глазки, словно во сне, она показала на себя и покачала головой.

— Ты не хочешь там спать.

Бонни быстро кивнула, а затем, словно взяв невидимую кисть, стала водить ею вверх и вниз, как будто рисовала картину. Я мгновенно поняла смысл ее жестов, поскольку однажды уже наблюдала их.

Я была вне себя от радости, когда Бонни в первый раз объяснила мне, что хочет рисовать красками. Лечебный эффект от рисования не заставил себя ждать. Бонни не говорила, зато могла выразить свои мысли с помощью кисти.

Она писала и яркие, и темные картины, великолепные, залитые лунным светом ночи, размытые дождем дни, утопавшие в серой дымке. Впрочем, мрачные краски не преобладали, а каждая картина дышала вдохновением, независимо от сюжета.

Мне больше всего нравилось изображение суровой пустыни под сверкающим солнцем. Раскаленный ослепительно-желтый песок. Голубое, безоблачное небо и одинокий кактус, растущий в этой пустоте, прямой, сильный и величественный. Казалось, он совсем не нуждался в поддержке или компании. Этакий самоуверенный, надменный кактус. Ему хватало солнца и жары, даже недостаток влаги его вполне устраивал, и он замечательно себя чувствовал, дай Бог каждому. Правда замечательно. Неужели Бонни так изобразила себя?

От акварели она перешла к масляным и акриловым краскам. Бонни рисовала целыми днями, без остановки, очень усердно, почти неистово. Я наблюдала за ней украдкой и была поражена ее исступленной увлеченностью. Когда Бонни творила, весь мир словно исчезал, оставался только холст, на который она устремляла взгляд, только ее руки и мысли.

Вероятно, рисование излечивало ее или просто помогало. А вдруг оно — не просто способ забыть о пережитом ужасе? В любом случае картины замечательные. Конечно, Бонни не Рембрандт, но она талантлива и обладает определенной энергетикой и смелостью, которые делают ее творчество непреходящим.

— Ты хочешь превратить комнату Алексы в студию?

Бонни рисовала в библиотеке, которая теперь была переполнена бумагой, холстами, картинами и всем остальным.

Она кивнула и улыбнулась счастливой, но осторожной улыбкой, потом приблизилась, взяла меня за руку и озабоченно заглянула мне в глаза. И вновь я все сразу поняла.

— Если только я не против, да?

Бонни слабо улыбнулась. А я улыбнулась в ответ и погладила ее по щеке.

— По-моему, ты здорово придумала!

Бонни засияла от счастья, и я стала потихоньку оттаивать. Показав на телевизор, она вопросительно взглянула на меня. Бонни обожала мультики. «Хочешь посмотреть со мной?» — спрашивали ее глаза.

— Ну конечно!

Я раскрыла объятия, и девочка прильнула ко мне. Мы стали смотреть телевизор, и я, проникаясь ее теплом, надеялась изгнать из своей души надоевший дождь. «Кактус так кактус, — подумала я. — Да здравствует солнце!»