Шифр Шекспира - Дженнифер Ли Кэррелл

— Фрэнсис, — вдруг произнесла я. — Фрэнсис Чайлд — вот кто был ее лесным духом!

— Тот самый, в чью честь назвали библиотеку?

— У него в жизни были две страсти — розы и Шекспир, — сказала я.

— «Мой дорогой Фрэнсис», — проговорила Атенаида. — Так было в ее письме.

Офелия приняла его дружбу. Вдвоем они часами сидели над злополучным фолио, но так ничего и не нашли. В конце концов, отчаявшись узнать координаты из книги, они наняли лошадей и четырех стрелков в сопроводители, чтобы отправиться в пустыню для осмотра участков, заявленных Гренуиллом к разработке.

— Его участков! — подхватил Мэттью, барабаня пальцами по столу. — Все сходится! То, что он находил, помечалось его именем.

— Я побывала на каждом из них, — сказала Атенаида. — Там нечего искать. Ни шахт, ни могил, ни зданий. Я не знала, на что обращать внимание, но могу сказать точно: никаких «маяков», сигналящих, что священник семнадцатого века зарыл где-то рядом свое добро, там нет.

«Я кое-что нашел», — писал Джем профессору Чайлду. «Не всякое золото блестит», — добавил он. Значит, участки он помечал не просто так.

— Глядите-ка: Офелия напала на след, — ухмыльнулся Мэттью.

— Какой? — спросила я, но он только кивнул на дневник.

Я стала читать дальше.

«Знал бы ты, что я испытала в те дни — дни жаркого солнца и радости. Помнишь, как мы устроились в степной лощине на пикник: над головой кружит орел, люди смеются и плещутся в речке за излучиной… Так в один вечер я поняла, что значит любить и быть любимой.

Позволь же рассказать тебе, как это помню я. Знаю, звучит невероятно, но мне все виделось снегопадом из белых роз».

Возвращаясь обратно в город, они встретили другую поисковую партию, вооруженную до зубов. Как оказалось, предыдущей ночью вождь апачей сбежал из резервации, уведя с собой всех мужчин, женщин и детей. Еще один такой бунтарь в походе из Соноры на север опустошил на своем пути полштата Нью-Мексико.

Оставался последний непроверенный участок — «Клеопатра», но за ночь мир успел перемениться. Теперь никто не решался вывезти их за милю от города, не то что в горы. Им даже лошадей отказались давать — нечего зря скотину переводить.

На этом их поиски прекратились.

После тихого ужина Офелия всю ночь пролежала в кровати, не сомкнув глаз. Перед рассветом она встала, оделась и написала записку «Беловолосой женщине», которую вместе с книгой оставила на видном месте. Перед дверью профессора Чайлда Офелия положила одну засохшую розу. И ушла.

Здесь поток записей прерывался, оставляя свободными полстраницы. Только в самом низу была маленькая приписка. Последнее предложение.

«Будет ребенок».

Я оторопело уставилась на строку.

Атенаида встала и, подойдя ко мне, перевернула страницу. С изнанки обнаружилось короткое продолжение, датированное тысяча девятьсот двадцать девятым.

«Я бы не вынесла, если бы на меня смотрели так, как я — на ту женщину. Не пожелаю твоей жене испытать к тебе то же чувство, какое вызвал у меня Джем в первый томбстонский вечер».

Офелия вернулась в Англию, но только затем, чтобы подготовиться к уходу. Она взяла новое имя и начала ездить по стране с лекциями, как когда-то Делия. Точно так же добилась некоторого признания.

«Я, конечно же, могла вернуться к участкам Джема и продолжить поиски, но почему-то не сделала этого. Все, чего я хотела, в чем могла нуждаться, у меня было, а потом появились свои заботы и радости.

Моя девочка выросла замечательной женщиной. Когда она спрашивает об отце, я отвечаю ей: «Ты — дочь Шекспира».

Неудивительно, что она выбрала театр. Ее встречали овациями в Бостоне, Нью-Йорке и даже Лондоне. Я порой думала — если бы тебе случилось ее увидеть, ощутил бы ты тот сердечный трепет, который не объяснишь словами?

Я назвала ее в память о Шекспире и твоих любимых розах: Розалинда.

Розалинда Катарина Говард».

— Да ведь так звали Роз, — сказала я, ощутив пустоту в груди.

— Да, дорогая, — ответила Атенаида.

На странице оставалось еще одно, последнее предложение:

«Все пути приводят к встрече, это знает стар и млад»[46].

Мэттью обнял меня, и я разрыдалась ему в плечо.