Шифр Шекспира - Дженнифер Ли Кэррелл

29 июня 1613 года

С противоположного берега реки казалось, будто в лондонском небе заходят два солнца. Первое садилось на западе, распуская по темной воде орденские ленты-дорожки розового, золотого и персикового тонов. Впрочем, разномастную флотилию барж, шлюпок и яликов привлекло второе: жуткий оранжевый шар, который словно не долетел до горизонта и рухнул на южный берег, где застрял среди трактиров и борделей Саутуорка, ощетинившись огненными лезвиями.

Конечно, никакого второго солнца не было — этот образ придумали самозваные поэты, а зеваки на соседних лодках подхватили. Случилось иное. Знаменитейший из знаменитых лондонских театров — «деревянное кольцо», «трон лондонских грез», великий «Глобус» — пожирало пламя, и весь город высыпал поглазеть на пожар.

— Вот, одождил Господь на Содом и Гоморру огнь с неба! — пророкотал Суффолк, оглядывая южный берег с борта собственного плавучего шатра.

Граф состоял в должности лорда-гофмейстера английского королевского двора. Подобное несчастье, поразившее «слуг короля» — любимую труппу его величества, — должно было, казалось, обеспокоить лорда, а он самодовольно ухмылялся, будто ничего не произошло. Двое собеседников Суффолка ничуть не дивились: попивали, как на приеме, вино и разглядывали из-под навеса гибнущий в пламени театр.

Суффолк, не слыша слов одобрения, продолжил:

— Блестящее зрелище, не правда ли?

— Дешевка! — отрезал седобородый Нортгемптон, его двоюродный дядя. В семьдесят с лишним лет он выглядел подтянуто и даже моложаво.

Младший из троицы — Теофил, лорд Говард де Вальден, сын и наследник Суффолка, — подался вперед, точно молодой лев, следящий за добычей.

— Утром наша месть воспылает еще ярче, когда мистер Шекспир и его присные узнают правду.

Нортгемптон взглянул на племянника из-под тяжелых век:

— Мистер Шекспир и его присные, как ты выразился, ничего такого не узнают.

Тео замер под дядиным взором, потом вскочил и швырнул свой кубок о палубу, расцветив желтые ливреи слуг леопардовым узором из винных пятен.

— Они выставили мою сестру на посмешище! — вскричал он. — Можете покрывать их сколько угодно! Я добьюсь расплаты, и никакие деды мне не указ!

— Дорогой мой племянник! — через плечо бросил Нортгемптон Суффолку. — Заметьте, с каким постоянством ваш отпрыск проявляет пагубную опрометчивость. Ума не приложу, откуда она у него. Говарды никогда подобным не отличались.

Он обернулся к Тео. Тот нервно сжимал и разжимал кулак на эфесе шпаги.

— Смеяться над побитым врагом может любой оборванец, — произнес старый граф. — На это большого ума не требуется. — По его кивку слуга передал Тео другой кубок, который тот неуклюже принял. — Куда увлекательнее, — продолжил Нортгемптон, — посочувствовать недругу, да так, чтобы тебя еще и благодарили. Пусть догадывается, что ты его погубил, — доказать этого не сумеет, даже самому себе.

Пока он так рассуждал, к барке причалил ялик. Какой-то человек перевалился через фальшборт и, прячась от света, скользнул в сторону графа, как тень, нашедшая хозяина.

— Любое сколько-нибудь серьезное дело — вот и Сейтон тебе подтвердит — требует изящества. Кто за него возьмется — маловажно. Кто будет осведомлен — безразлично.

Гость преклонил колена перед старым графом, а тог положил ему руку на плечо.

— Говори же, как все прошло? Нам с лордом Суффолком и моему внучатому племяннику — он нынче не в духе — не терпится тебя выслушать.

Сейтон откашлялся. Его одежда была какого-то неопределенного тона, среднего между серым и черным.

— Все началось утром, милорд, когда неожиданно заболел театральный канонир. Его сменщик, видимо, плохо скрутил пыж, заряжая пушку. Или выпачкал его в дегте — можно предположить и такое. — Губы Сейтона дрогнули в многозначительной, почти лукавой улыбке.

— Дальше, — велел граф, махнув рукой.

— Пьесу сегодня представляли новую, под названием «Все это правда». Она о короле Генрихе Восьмом.

— О Толстом Гарри, значит, — пробормотал Суффолк, чертя пальцами по воде. — Отце старушки королевы. Однако чревато…

— Весьма, милорд, — подхватил Сейтон. — По ходу представления актеры разыгрывали парад масок под пушечный салют. Пушка надлежащим образом выстрелила, однако публику так увлекло кривляние на сцене, что никто не заметил упавших на крышу искр. К тому времени как дым учуяли, огонь перекинулся на кровлю. Оставалось только спасаться.

— Жертвы были?

— Двое пострадавших. — Его взгляд переметнулся к Тео. — Один из них — человек по имени Шелтон.

— Как? — опешил Тео. — Он ранен?

— Пострадал от ожогов. Не сильно, но заметно. Мне со своего места — неплохого, кстати, — было видно, как он, не растерявшись, успокоил толпу и под его команды удалось вывести публику на улицу. Все решили, что в театре никого не осталось, и тут с верхнего яруса высунулась маленькая девочка — хорошенькая, но с растрепанными темными волосами и диким взглядом. Сущее ведьмино дитя. Никто ахнуть не успел, как мистер Шелтон бросился назад. Время шло, а он все не выходил. В толпе зарыдали, но он прорвался сквозь пламя с девочкой на руках; его спина была в огне. Кто-то из местных красоток плеснул на него элем из бочонка, и Шелтон опять исчез, только в дыму. Вышло так, что его одежда вспыхнула, хотя сам он лишь опалился.

— Ну и где же он? Почему вы не привели его с собой?

— Я с ним едва знаком, милорд, — уклончиво ответил

Сейтон. — Вдобавок народ его чествует. Я никак не мог забрать его, не привлекая внимания.

Презрительно оглянувшись на племянника, Нортгемптон подался вперед:

— А что же ребенок?

— В себя не пришла, — проговорил Сейтон.

— Жаль, — вздохнул старый граф. — Хотя дети оказываются порой удивительно крепкими. Может, она еще выживет.

— Всякое случается.

Нортгемптон откинулся на стуле.

— Что с канониром?

Сейтон еле заметно усмехнулся:

— Пропал без следа.

В лице Нортгемптона ничто как будто не переменилось, и все же оно засветилось каким-то мрачным довольством.