Радио Судьбы - Дмитрий Сафонов

Когда ему подвернулась эта работа – обходчиком на тихом железнодорожном переезде – он с радостью за нее ухватился. Поезда ходили всего два раза в сутки, дом для жилья предоставляли, рядом – колодец и огород... Прекрасно.

Сначала Денисов долго не верил, что этот худой жилистый старик (Ластычев выглядел на все шестьдесят с хвостиком) когда-то командовал батальоном. Он даже поспорил однажды с ферзиковским судьей, что все это – байки. Алкогольный бред. Но когда (по своей линии, спор есть спор, на кону стояла бутылка коньяка) поднял документы, оказалось, что бывший комбат не врет. И даже наоборот – кое-что скрывает. Например, боевые награды, которые, как известно, не рассыпали над Афганом с вертолетов, чтобы поднять воинский дух. Все эти ордена и медали были честно заслужены, но за что... За какие заслуги? Денисов никогда не спрашивал, знал, что Борис не ответит. А про себя он думал, что Ластычев – хороший мужик. Настоящий. И если бы от кого-нибудь поступил сигнал... О каком-нибудь мелком правонарушении, которое тот совершил... Ну, какая-нибудь мелочь... То, наверное, он бы просто закрыл на это глаза. Из уважения к прежним заслугам комбата.

Впрочем, никаких сигналов не поступало. Дом стоял у переезда, соседей у Ластычева не было, а если он и напивался (Денисов подозревал, что регулярно напивался), то никому не мешал. По крайней мере, два раза в сутки – утром и вечером – он исправно опускал шлагбаум и потом не забывал его поднимать. Ну а что еще нужно?

А сейчас... Боевой офицер оказался в окружении. Ну, ничего, ему-то, наверное, не привыкать.

Проходя мимо дежурки, Денисов остановился:

– Лейтенант! Соедини с Ларионовым.

Костюченко осторожно протиснулся в дверной проем, наполовину перекрытый массивной фигурой начальника, и подошел к пульту. Нажал кнопку, услышал отзыв и протянул трубку Денисову.

– Денисов! – сказал подполковник, сжимая черный эбонит в потной ладони. – Ларионов, как там у тебя?

– Выполняем приказ. – Ему почудилось недовольство, звучавшее в голосе майора. – Заняли позицию... Никого не пускаем...

В трубке послышались далекие голоса: «Стой! Назад! Назад!»

– Что там? – спросил Денисов.

– Из Ферзикова в Бронцы возвращается молочная цистерна. Разворачиваем... – пояснил Ларионов.

– Правильно... – Денисов помолчал, обдумывая одну мысль, которая беспокоила его больше всего. – А... – он словно не решался задать этот вопрос, боялся услышать пугающий ответ, – а... С той стороны никто не?..

Повисла пауза. Затем раздался тяжелый вздох.

– Никого, товарищ подполковник. Они будто... Будто вымерли. – Денисов различил в голосе подчиненного явную тревогу, и он понимал, чем она вызвана. Конечно, дорогу Дугна – Ферзиково никак нельзя было назвать оживленной магистралью, но за это время должны были проехать какие-то машины... Просто обязаны... Почему же их нет? Он отогнал от себя эту мысль.

– Что Ластычев? – поспешил он сменить тему. – Буянит?

– Да нет... – Ответ Ларионова звучал как-то неопределенно. – Не то чтобы...

– Объясни ему, что у нас – приказ. Он же военный человек, обязан понимать.

– Ну да...

– Попроси его... – сказал Денисов. Он не мог себе представить, что Ларионов сможет ПРИКАЗАТЬ комбату. – Попроси его вести себя тихо. Ладно?

– Хорошо. – Ларионов замолчал. – Товарищ подполковник! Сколько нам здесь сидеть?

В голосе Денисова вновь появились металлические нотки:

– Сколько потребуется. Сиди и жди указаний.

– А что хоть случилось? Что за каша здесь заварилась?

Тут уж ответить было нечего. Денисов и сам не знал, что за каша заварилась. Он знал наверняка только две вещи. Первое – каша эта не очень вкусная, и второе – расхлебывать ее придется им.

– Я доведу до вас необходимую информацию, – отрезал Денисов. – Своевременно. Или – несколько позже. Выполняйте задачу.

– Слушаюсь!

Начальник вернул дежурному трубку. Сантименты были излишни. Ситуация (хоть он и не до конца понимал, в чем она заключается) к тому явно не располагала.

Денисов повернулся, чтобы идти дальше, в кабинет, но Костюченко окликнул его.

– Товарищ подполковник!

– Да?

– Там, в подвале, это... Из прокуратуры.

«Да, точно». Голова разрывалась на части – он не мог уследить за всем происходящим. А ведь он выехал из больницы, намереваясь прежде всего прояснить это темное дело с Липа товым.

– Да, конечно. – Денисов развернулся и направился к лестнице, ведущей в подвал. Костюченко хотел было пойти за ним следом, но Денисов остановил:

– Будь здесь. Принимай сообщения. Рули! Я чувствую, с минуты на минуту... – Он махнул рукой. Маховик событий пока еще раскручивался, все только начиналось, и Денисов прекрасно это понимал.

Он спустился по двум лестничным пролетам и оказался в подвале. У самого входа в периметр (так называли охраняемую территорию, куда выходили двери всех шести камер) стоял сержант Ковалев. Увидев начальника, он вытянулся и лихо (но несколько небрежно) козырнул.

Дверь в четвертую камеру была открыта, и оттуда доносился шум.

Денисов подошел и заглянул в камеру.

Труп Липатова уже лежал на полу, Костюченко заставил Миколу – сержанта Ковалева – и прапорщика Кумарина вынуть его из петли.

– Ну, что тут? – спросил Денисов, остановившись на пороге.

Рядом с трупом сидел на корточках работник прокуратуры, юрист третьего класса Токарев. Услышав голос, он обернулся и из-за плеча посмотрел на подполковника.

– Много чего. Да вот, полюбуйтесь сами. Денисову совсем не хотелось «любоваться», но другого выхода не было

– Все как положено. Налицо признаки удушения, – продолжал Токарев. – Петехиальные кровоизлияния... – Денисов кивнул. На человеческом языке это означало «небольшие кровоизлияния в глаза и кожу лица». – Косой ход странгуляционной борозды... Наверняка речь идет о самоудушении, но... – Токарев пожал плечами. – Я обязан исключить все прочие возможности.

Денисов кивнул:

– Конечно. Помощь нужна?

– Нет, спасибо... Труп придется везти в Калугу. Денисов снова кивнул. Своего судмедэксперта в Ферзикове не было. – Надо найти машину...

– Это – наша забота, – успокоил Денисов.

– Именно это я и хотел сказать, – удовлетворенно заметил Токарев.

– Что еще?

– Понимаете... Я уже побеседовал с охранниками ИВС, разговаривал с дежурным... С их слов получается, что... – он заглянул в свои бумаги, – Липатов никаких претензий не предъявлял, вел себя спокойно, тихо... Никакого давления – физического, психологического или морального – на него не оказывалось...