Ночь и город - Джералд Керш

Он появился в клубе в половине десятого. Швейцар сказал ему:

— Хорошо, что ты пришел. У Фила окончательно поехала крыша. Сидит в кабинете с бутылкой бренди. Он о тебе спрашивал. У него фонарь под глазом. Тебе лучше с ним поговорить.

Адам открыл дверь кабинета. Носсеросс сидел за столом — или, точнее, корчился, сидя за столом. Его плечи тряслись; он раскачивался из стороны в сторону, сжимая кулаки, а лицо было искажено в мучительной гримасе боли и стыда. Под заплывшим левым глазом чернел кровоподтек. На столе стояла початая бутылка бренди.

— Фил, что случилось?

— Что случилось? — переспросил Носсеросс размеренным голосом. — Что случилось? Ничего. А что?

— Кто подбил вам глаз?

Носсеросс отвечал:

— А мне удалось выбить ему передние зубы. Вряд ли он сможет ее поцеловать в ближайшее время, по крайней мере сегодня ему это не удастся.

— Вы о ком?

— О Чешанте.

— А что, он…

— Вот именно. Они с Мэри сбежали в Париж. Вот так. Понятно?

— Как это произошло?

— Они пришли сюда около шести вечера. Вместе. У нее в руках был чемодан. Она сказала: «Фил, мне очень жаль. Я встретила человека, который нравится мне больше, чем ты. Мы уезжаем». Вот и все.

— А вы что сказали?

— Я ответил: «Что взять с ночной бабочки? Ты всегда была шлюхой. Проваливай и держись от меня подальше». Так я и сказал. Я не собирался падать на колени и умолять ее: «Не уходи». А потом этот говорит: «Вы не имеете права так отзываться о женщине, которую я люблю» — и бьет меня в глаз…

— А потом?

— Я дал ему прямо в зубы. Это слегка охладило его пыл. Тогда я сказал: «Ты ничтожество. Ты пришел сюда в поисках шлюхи, и ты нашел ее. Я подобрал ее в сточной канаве, а теперь я вышвыриваю ее обратно в канаву». А ей я сказал: «Ты дура, и ты сама себе вредишь, как все дешевые шлюхи. Со мной ты бы горя не знала. У меня столько денег, что тебе и не снилось, и ты бы могла делать что хочешь, будь ты чуточку хитрее. Но уж теперь кончай, как начинала. Как ты думаешь, сколько он с тобой провозится? Три месяца? Полгода? А потом ему это надоест, и ты снова вернешься в клубы, и будешь танцевать, и спать с коммивояжерами за пару жалких фунтов, и кончишь так же, как и все остальные». Вот что я ей сказал. «Ты что, — говорю, — за дурака меня держала? Да я тебе глотку перережу от уха и до уха — вот тогда-то ты будешь свободна, свободна, как ветер. Никому еще не удавалось обвести меня вокруг пальца и выйти сухим из воды, никому и никогда. Так что проваливай и живи своим умом. Живи и страдай. А если ты когда-нибудь попытаешься вернуться ко мне, я плюну тебе в лицо и вышвырну на улицу».

Носсеросс залпом опрокинул стопку бренди и продолжал:

— И знаешь, что она мне ответила? Она говорит… Говорит… Адам, подай мне другую бутылку.

— Нет, вам уже хватит, — ответил Адам, — не пейте больше.

— Ради Бога, Адам, делай, как я сказал!

Адам вышел. Когда он вернулся с бутылкой, Носсеросс открывал ящик стола. Увидев в его руках холодный блеск стали, Адам опрометью кинулся к столу и схватил Носсеросса за руку. Секунду или две они боролись: жилистая сила Носсеросса против тяжелой мощи Адама. Потом в руке у Адама оказался пистолет — маленький зловещий парабеллум с узким дулом. Он вытащил обойму и вернул пистолет Носсероссу.