Они придут - Альбина Равилевна Нурисламова

Она, понятно, согласилась с восторгом, думая, что Платон снова поведет ее в какое-либо роскошное заведение. Однако, забирая Веронику возле метро, как они договорились накануне, Платон заявил, что отмечать собирается дома.

— Как так? — вырвалось у нее.

Он выглядел огорченным.

— Неужели я не сказал? Казалось, упомянул об этом. Я всегда отмечаю день рождения исключительно дома. Ты против? Если ты отказываешься, то…

— Нет-нет, что ты, — поспешно перебила Вероника.

Какая разница, где? Что это она, в самом деле! К тому же им давно пора стать ближе, рассудила Вероника. Это привяжет Платона к ней.

— Большая компания будет? — поинтересовалась она.

— Только ты и я, — повернувшись к ней, ответил Платон с легкой улыбкой.

Ехали довольно долго. Уже стемнело, начался час пик, пробки, Вероника задремала, а проснулась, когда Платон тронул ее за плечо и объявил, что они приехали.

Она ожидала, что они окажутся в пригородном элитном поселке, но, судя по виду, поселок был обычный. Вероника не спросила, как он называется, она вообще понятия не имела, где в точности находится, и, когда выбиралась из салона машины, ее впервые кольнула игла беспокойства.

Улица была темная: фонари почти нигде не горели, света в окнах соседних домов не было тоже. Безлюдно, холодно, ниоткуда ни звука, только шорох дождя.

Дом был обнесен высоким каменным забором. Наверное, чтобы не обнесли, местечко-то явно неблагополучное. Неужели Платон не мог позволить себе жилье в более престижном районе?

Вероника, ежась, стояла во дворе, пока Платон загонял машину и запирал ворота.

Дом — небольшой, деревянный, одноэтажный — тоже никак не желал соответствовать представлениям Вероники о благополучии и богатстве.

— Ты здесь живешь? — усомнилась она.

— Разумеется, нет. Это дом моего детства. Но дни рождения мы празднуем только здесь, это традиция.

«Мы»? Но именинник говорил ранее, что никого не будет, только он и Вероника!

— Заходи, — произнес Платон, открывая дверь и зажигая свет в доме.

Вероника поднялась на крыльцо, оказалась внутри дома, всячески стараясь скрыть досаду. Тесноватые сени, за ними — большая комната, призванная одновременно быть гостиной и столовой, двери, ведущие в две другие комнаты. Мебель — старомодная, дешевая на вид: продавленный диван, стенка, круглый стол. Удобства, наверное, на улице. И почему стол не накрыт?

— Разочарована? — спросил он.

Вероника посмотрела на Платона, и вот тут-то он и поглядел на нее тем печальным взором, тут-то она и подумала, что ехать сюда с ним не надо было.

Он запер дверь и положил ключ в карман.

— Проходи, садись.

Вероника помялась в дверях и хотела разуться, но хозяин заверил, что в этом нет необходимости. Она подошла к дивану, присела на краешек. Все выглядело пыльным, неухоженным, заброшенным. Что происходит?

— Ты сказал там, на улице: «мы празднуем». Кто еще придет?

И снова — печальный взгляд с оттенком жалости и…

Да, точно. Теперь Вероника поняла, что еще таилось в этом взоре.

Торжество.

— Все уже здесь, дорогая. Скоро начнется веселье. Наберись терпения.

В следующий миг что-то произошло. Затылка Вероники коснулось нечто — или ей показалось? Тем временем Платон сделал неуловимое, стремительное движение вперед, и к лицу Вероники что-то прижалось. Стало трудно дышать, перед глазами поплыли черные пятна.

Когда молодая женщина вновь открыла глаза, то обнаружила себя привязанной к стулу. Как когда-то маленький Платон, вспомнилось ей. Накрепко примотал, не вырвешься. Платон сидел напротив, смотрел на нее, и она не могла понять, как считала его привлекательным: впалые щеки, жидковатые волосы, хищный рот. А главное — безумные, искрящиеся нездоровым весельем глаза.

— Очухалась? Вот и славно, — развязно произнес он, и не было в его голосе прежней теплоты.

— Чего тебе от меня надо, сволочь?

— Как чего? — с притворным удивлением спросил Платон. — Будем отмечать день рождения. Каждый год я приглашаю сюда особенную девушку, подходящую для данной цели. Это продолжается десять лет, с того момента, как мне исполнилось двадцать. Я четко соблюдаю договоренность, мне только в радость.

Он широко улыбнулся.

— Какая договоренность? Какая радость? Ты псих! — Вероника рванулась, но безуспешно. — Я буду кричать!

— На здоровье, — равнодушно обронил он. — Никто не услышит. Это рабочий поселок на окраине города, около завода имени Фрунзе, слышала?

Вероника слышала: район, куда без нужды никто не совался, его даже полиция не патрулировала.

— Постоянно мало кто живет, а те, кто обитают, привыкли к крикам в ночи.

Вероника все-таки заорала погромче, снова дернулась, но поняла: бесполезно. Тогда она не удержалась и заплакала.

— Прекрати, не разжалобишь, — хмыкнул он.

— Ты негодяй и лжец.

— Лжец? Да, я соврал, хотя сейчас расскажу всю правду. Но кто бы говорил! А почему же ты мне, богатому поклоннику, не рассказала главного?

Молодая женщина вспыхнула и промолчала.

— А главное в том, что ты — потаскуха и лентяйка. У тебя есть сын, прижитый от очередного ухажера, ты понятия не имеешь, от кого именно. Ему шесть, он нуждается в тебе, но ты не занимаешься им, бросаешь одного дома. Не покупаешь вкусненького, как делают нормальные матери, он носит обноски детей твоей старшей сестры, у него самые дешевые игрушки, ты вечно орешь на него и время от времени поколачиваешь. Ты не любишь своего сына, Вероника, ты дурная мать — и поплатишься за это.

— Сволочь, — вызверилась она. — Что ты знаешь о моей жизни?

— Все, — коротко ответил он. — Ты всегда была глупой и безответственной, интересовалась парнями да гулянками, закурила в тринадцать, тогда же и напилась впервые, в четырнадцать потеряла невинность, выражаясь высокопарным языком. Могла за ум взяться, мать и сестра пытались помочь, в колледж тебя пристроили, хотели, чтобы ты в музыкальной школе училась, у тебя слух хороший. Только тебе это без надобности. Тебе бы покуражиться, как ты любишь говорить. Мать в итоге умерла, днями напролет плакала, расстраивалась, а ты к ней только чтобы сына спихнуть являлась, больше она тебе ни для чего не была нужна. Спасибо, на работу устроилась, но надолго ли? Ты нигде удержаться не способна, еще и подворовываешь. Итак, дорогая, судьба твоя в обозримом будущем ясна: сопьешься, уволят, найдешь себе такого же отщепенца, станете бухать вместе. Сына твоего жалко.

— Себя пожалей! — по-собачьи оскалилась она. И этот маньяк будет жизни учить, смотрите-ка!

— А я и жалею, — согласился он. — Пришла пора поведать правду. Я обо всем этом не понаслышке знаю, у самого мамаша такая была: пьяница, гуляка, била меня, унижала, шпыняла. Гречку я терпеть не могу не потому, что ее сумасшедшая убийца приготовила, а потому, что мать мешками