Комната спящих - Фрэнк Тэллис

Уголком глаза я заметил движение. На противоположной стороне комнаты колыхались занавески. Но сквозняка не было, сигаретный дым висел в воздухе неподвижно.

– Только не сейчас, – прошептал я.

Я так долго ждал шанса узнать побольше о пациентках комнаты сна. Скорее всего, другого такого случая не представится.

Взял четвертую папку. Оказалось, Мариан Пауэлл провела почти все детство в приютах. Когда погибли опекуны, тетя по материнской линии и ее муж, родственников у девочки не осталось. Она даже побывала в печально известном приюте Назарет, где, очевидно, страдала от тяжелых лишений и дурного обращения. В тринадцать лет девочке поставили диагноз «шизо френия». В письме упоминалось, что один из школьных учителей решил, будто Мариан обладает сверхъ естественными способностями, и приводил ее для проверки в какое-то спиритическое общество.

При одном упоминании о сверхъестественном я занервничал. Оглянулся на занавески, но теперь они висели спокойно.

Пятое письмо, в отличие от остальных, было написано непрофессионалом. На радио обратилась мать Элизабет Мейсон. Бедная женщина услышала выступление Мейтленда и загорелась надеждой. Она явно отчаялась и не знала, что предпринять. В день свадьбы Элизабет бросил жених, и травма оказалась так велика, что у девушки начался бред. Она отказывалась снимать платье и превратилась в кого-то вроде мисс Хэвишем, героини романа Диккенса «Большие надежды», – та тоже продолжала носить подвенечный наряд. Позже клиническая картина осложнилась агорафобией. Сару Блейк, последнюю из шести, направил к Мейтленду доктор Йен Тодд из больницы Хайгейт, случилось это первого июля. Девушку застали за попыткой поджечь дом, где она снимала комнату. Предвестники пиромании начали проявляться еще в детстве и выражались в нездоровой тяге к огню, а во взрослом возрасте вернулись, усугубленные другими симптомами – странные интересы, слуховые галлюцинации, экстравагантное поведение, принятие финансового покровительства в обмен на интимные услуги.

Папка Селии Джонс была самой тонкой, остальные же буквально раздувались от бумаг. Я проглядел записи из различных больниц, отчеты о трудотерапии, отпечатанные письма, описания способов лечения. В папке Сары Блейк обнаружились также начерченная ею астрологическая карта и довольно неплохой автопортрет. Очень хотелось забрать папки с собой, но у меня не хватило смелости.

У всех пациенток было кое-что общее – осиротевшие, брошенные, забытые. Ото всех отказались. Переворачивая страницы, я не мог понять, почему Мейтленд так не хотел рассказывать их грустные истории. Вспомнил, как говорил об этом с Палмером, но тот лишь отмахнулся и ответил, что давно отчаялся понять Мейтленда. Просмотрев содержимое папок, я понял, что точка зрения Палмера оправданна. Но тут заметил в папке Мариан Пауэлл бумагу, которая потрясла меня до глубины души. Ее усеивали многочисленные печати и комментарии. Наверху страницы черным по белому было напечатано: «Центральное разведывательное управление, Вашингтон». Хотел было начать читать, но меня спугнули тяжелые шаги в коридоре, сопровождавшиеся металлическим позвякиванием. Я поспешно вернул папки на место, запер нижний ящик, закрыл картотечный шкафчик и кинул ключи в пепельницу. Мои бумаги лежали на столе Мейтленда, поэтому я просто взял их и прижал к груди. Дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату шагнул Хартли. Он молчал, но многозначительно прищуренные глаза красноречиво требовали объяснений.

– Жена доктора Мейтленда попала в аварию, – без предисловий начал я. – Ему пришлось срочно уехать. Вот, пришел свои бумаги забрать.

– Серьезная авария? – спросил Хартли.

– Похоже что да.

Завхоз кивнул.

– Доктор Мейтленд не сказал, когда вернется?

– Нет.

Я вышел в коридор, и Хартли достал связку ключей и запер дверь. Взял ящик с инструментами и указал на соседнюю комнату.

– Раму заклинило.

– Понятно, – ответил я.

Хартли шутливо отдал мне честь и ушел, а я так и остался стоять с бумагами в руках.