Рукопись Бога - Хуан Рамон Бьедма

Заметив, что у жертвы синеют ногти, врач с тревогой поглядел на следователя, но тот махнул рукой и приказал палачу готовить очередную кружку.

Голоса студентов из театра Рингштрассе слились в божественном ариозо.

Quel tuo pianto era lava

al sensi miei e il tuo sguardo

che odio in me dardeggiava

mie brame inferociva.

Именно тогда, глядя, как невинная душа борется за жизнь, как кровь заливает ее тело, видя ужас, стыд и непонимание в ее широко распахнутых покрасневших глазах, я впервые усомнился в справедливости своей миссии. Всего на мгновение. Потому что время на раздумья кончилось.

Палач попытался засунуть току девушке в рот, но врач бросился к нему, отчаянно жестикулируя. Мы видели, что кожа девочки сделалась лиловой, что переполнившая легкие вода хлынула изо рта и ноздрей, но все равно не сразу поняли, что она уже не дышит. Что она мертва.

Доминиканец оборвал молитву.

Врач подошел к фальшивому зеркалу и пожал плечами, словно извиняясь за то, что не уследил за следователем.

Фамилиары не двигались с места.

Секретарь бросил перо на стол.

Кардинал и остальные как ни в чем не бывало потянулись к выходу.

Никто не проронил ни слова.

И тут следователь Джасинто Бандинелли, все это время стоявший к нам спиной, начал медленно поворачиваться в нашу сторону.

Больше всего меня потрясли не заострившиеся черты доминиканца, не безумный взгляд и не дрожащие руки, а звонкий, высокий голос. Голос юной девушки. Говорившей по-французски со швейцарским акцентом. Слова, которые он произносил, запали мне в душу, но смысл их и поныне темен.

– В ваших морях не хватит воды, чтобы утопить мою душу, в ваших исповедальнях не хватит святых, чтобы очистить вашу совесть, вам не вырвать у прелата ломбардского тайны Рукописи, которую он хранит в этом полном отчаяния мире.

Едва монах произнес последние слова, как силы оставили его, и он без чувств рухнул на пол.

Врач бросился ему на помощь.

Наступившую тишину заполнил речитатив Тоски.

Com'é lunga l'attesa!

Perché indugiano ancora?

E una commedia, lo so,

ma questa angoscia eterna pare.

Театр на Рингштрассе надолго стал моей тюрьмой, но мне так и не довелось снова услышать пение. Хотя, нозможно, я просто забыл. У меня осталось не так уж много воспоминаний.

Все, что случилось после того, как некто или нечто обратилось ко мне устами Бандинелли и заставило членов Тайного Союза посмотреть на меня другими глазами, почти стерлось из моей памяти.

Эксперты съехались со всего света, чтобы расследовать мое дело, меня допрашивали день и ночь, так, что я окончательно потерял счет времени, подвергали всевозможным пыткам, древним и новым, пичкали только что изобретенным наркотиком, окончательно разрушившим мой организм. Меня вновь и вновь спрашивали о какой-то рукописи. Называли имена, показывали тайные знаки, о смысле которых мне до сих пор ничего не известно. В конце концов, я предстал перед Советом Семидесяти, который постановил выпустить меня па свободу, но держать под неусыпным надзором, пока не будут обнаружены следы, ведущие к заветной книге. Больше я ничего не помню.

Но и поныне, стоит мне напрячь память, чтобы силой вернуть себя в ту ночь в оперном театре, меня охватывает ужас при одном воспоминании о девочке из Швейцарии, которую я позволил убить этим фанатикам, при одной мысли о том, что она снова вернется, чтобы обличить меня».

Сидя у постели умирающего Боннакорсо Ориенцо, я вполне оправданно чувствовал себя последним трусом. Мне не хватило смелости успокоить несчастного, признавшись, что ломбардский прелат, владелец проклятой Рукописи я, а не он. Зато мне хватило человечности не упрекать монсеньора в том, что, поведав мне свой секрет, он сделал меня соучастником всех будущих преступлений Тайного Союза.