Рукопись Бога - Хуан Рамон Бьедма

Промокший до нитки и совершенно безумный Пасиано брел к своему магазину по улицам, на ходу менявшим облик и направление.

Он по-прежнему держал руки в карманах и время от времени принимался мастурбировать, не в силах унять жаркой болезненной похоти.

По дороге Пасиано грезил об острове Вентура.

Много лет назад он видел по телевизору документальный фильм о венесуэльской коммуне прокаженных, не желавших считать себя больными. Их тела гнили живьем, но в глазах не было страха.

Пасиано представлял себя затерявшимся в зараженной толпе и был совершенно счастлив.

Опустошенный, голодный, больной. Поглощенный головокружительным зрелищем вселенской бойни. Он шел от одного круга ада к другому, совокупляясь с умирающими старухами, ублажая сифилитиков, лаская увечных, насилуя потерявшихся детей, наслаждаясь близостью смерти…

На улице Калатрава молодая мать, засмотревшись на витрину, выпустила ручку трехлетнего сына, и он остался один посреди мостовой.

Пасиано, еще несколько дней назад окончательно утративший способность рассуждать и подчинявшийся смутным инстинктам, пересек улицу, взял малыша за руку и, не глядя на него, повел за собой. Продавец комиксов спешил вернуться в свою лавку, торопился туда, где обоих ждали падение и гибель.

Дрожащими руками он открыл дверь магазина и запер ее за собой на несколько оборотов. Тихий смуглый мальчонка смотрел на него с доверчивой улыбкой.

Сбросив одежду, Пасиано привалился к заваленному старыми комиксами прилавку, стараясь отдышаться.

Годы, прошедшие до того, как Алеха в последний раз зашла к нему в лавку, теперь казались Пасиано пустыми и бессмысленными. Его пенис был покрыт ссадинами: сувенир на память о путешествии в ад. В соседней комнате ждал ребенок, лучший способ продемонстрировать Богу, что он плевал на свою бессмертную душу.

Пасиано не помнил ни о письмах, ни о потайных местах, в которых ему пришлось побывать.

Утихший было голод стал разгораться с новой силой, и продавец комиксов бросился в смежную комнату, к ребенку.

Мальчишка сидел на столе совершенно голый.

Застывший на пороге Пасиано не мог отвести взгляд от перевернутой пентаграммы на тонком детском запястье.

Мальчик посмотрел ему прямо в глаза. В его взоре была бездна коварства и мудрости.

Ребенок засмеялся.

Так могло смеяться очень древнее существо, прожившее на земле не одну тысячу лет.

Он смеялся.

Смеялся.

Смеялся.