Чистая правда - Дэвид Бальдаччи

– Я пою в хоре. Мой муж, да упокоится он с миром, был священником.

– Это очень хорошо, Кассандра. А ваши дети?

– Как вы узнали про детей? Из-за того, что я полная?

– Хм-м‑м…

– Тогда как?

– Вы похожи на человека, который любит все маленькое.

Его слова поразили медсестру, и сквозь мрачное выражение ее лица пробилась улыбка.

– Мне и вправду нужно быть осторожной с вами.

Она заметила, что он смотрит на Библию, как человек, страдающий от жестокой жажды и мечтающий о глотке, а она держит в руках стакан самой свежей и холодной воды за всю историю человечества.

– Что вы хотите, чтобы я вам прочитала?

– Сто третий^[15] псалом.

Мгновение Кассандра колебалась, потом взяла стул и села, а Руфус снова откинулся на подушку.

– Спасибо, Кассандра.

Она читала и поглядывала на него. Хармс лежал с закрытыми глазами. Она произнесла еще несколько слов, подняла голову и увидела, что у него шевелятся губы, потом он замер. Кассандра взглянула на следующее предложение, быстро запомнила его и проговорила, наблюдая за Руфусом, – он беззвучно повторял каждое слово одновременно с ней. Женщина замолчала, но он закончил предложение. Когда она не стала читать дальше, Хармс открыл глаза.

– Вы знаете этот псалом наизусть? – спросила она.

– Я почти всю Библию знаю наизусть. Все псалмы и Книгу Притчей Соломоновых.

– Это поразительно.

– У меня было достаточно времени, чтобы их выучить.

– А почему вы попросили меня почитать вам, если и так знаете псалом?

– Мне показалось, вы чем-то расстроены, и я подумал, что Священное Писание может вам помочь.

– Помочь?

Кассандра посмотрела на страницу и прочитала про себя: «Он прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои: избавляет от могилы жизнь твою, венчает тебя милостью и щедротами»^[16]. Работа вызывала у нее депрессию. Дети-подростки все больше и больше выходили из-под контроля. Ей шло к пятидесяти, пятьдесят фунтов лишнего веса и ни одного приличного мужчины на горизонте. Но, глядя на заключенного, этого опутанного цепями убийцу, Кассандра едва сдерживала слезы от его доброты, непрошеного участия и сочувствия к ее проблемам.

Сто третий псалом очень нравился Руфусу, особенно одна строчка: «Господь творит правду и суд всем обиженным»^[17].

* * *

– Узнаете? – спросил Чандлер, когда они подошли к серебристой «Хонде»-седану 1987 года, стоявшей на полицейской стоянке.

– Мы купили ее Майку, когда он закончил колледж, – кивнув, ответил Джон. – В складчину, мои родители и я.

– У меня пять братьев, но ни один из них никогда ничего подобного для меня не делал.

Чандлер открыл водительскую дверцу и отступил, давая Джону заглянуть внутрь.

– Где вы нашли ключи?

– На переднем сиденье.

– А какие-то другие личные вещи? – Чандлер покачал головой. Джон с озадаченным видом осмотрел переднее сиденье, приборную доску, ветровое стекло и боковые окна. – Машину вычистили?

– Нет, всё в том же виде, как и тогда, – кроме водителя.

Фиске выпрямился и посмотрел на детектива.

– Если приставить к виску пистолет крупного калибра и нажать на спусковой крючок в замкнутом пространстве вроде этого, брызги крови будут на сиденье, руле и ветровом стекле. А также осколки костей и фрагменты тканей. Но я вижу только несколько пятен – вероятно, там, где голова касалась спинки.

– Правда? – удивленно спросил Чандлер.

Джон сжал зубы.

– Я не сказал вам ничего такого, чего вы и сами не знаете. Насколько я понимаю, это очередная маленькая проверка, которую вы решили мне устроить?

Детектив медленно кивнул.

– Возможно. Или есть другая причина. Помните, я сказал, что у меня пятеро братьев?

– Помню.

– Так вот, сначала их было шесть. Одного из моих братьев убили тридцать пять лет назад. Он работал на заправке, и какой-то ублюдок застрелил его за двенадцать баксов, лежавших в кассе. Мне тогда было шестнадцать, но я все помню, как будто прошло пять минут. В любом случае, как правило, родственники, приходящие на опознание тел своих близких, не бросаются после этого в мой офис и не предлагают помощь в расследовании. Они горюют и утешают друг друга, что вполне нормально. Да, они бушуют некоторое время, кричат, что хотят поймать сукина сына, который совершил убийство, но на самом деле не желают участвовать в процессе. Да и разве может быть иначе? Кроме того, обычно у них за спиной нет опыта работы в правоохранительных органах. Если сложить все вместе, я пришел к выводу, что вы действительно можете оказаться чрезвычайно полезны. И только что вы доказали, что я не ошибся. Я вполне понимаю ярость, которую вы наверняка сейчас испытываете, Джон, и не важно, любили вы своего брата или нет. Кто-то отобрал у вас нечто очень важное – на самом деле не просто отобрал, а с силой вырвал из рук. Прошло тридцать пять лет, но я все равно чувствую эту ярость.

Фиске огляделся по сторонам, на полицейские машины, стоявшие на парковке, и подумал, что каждый из этих кусков металла ждет своей очереди, чтобы рассказать тайну другой трагедии.

– Думаю, ярость подойдет, – повернувшись к Чандлеру и опустив голову, тихо сказал Джон. – Пока не появится что-то другое, – добавил он без особой надежды.

– Справедливо, – ответил детектив и продолжил анализ: – Отсутствие каких бы то ни было физических улик, о которых вы только что сказали, меня озадачило.

– Похоже, Майка убили не в машине.

– Совершенно верно. Судя по всему, в каком-то другом месте, а потом посадили тело на переднее сиденье. И данный вывод ведет нас совсем в другую область возможностей.

– Потому что в этом случае речь идет не о случайном похищении и убийстве.

– Может быть. Хотя та же самая шпана могла вытащить его из машины, чтобы заставить снять деньги в банкомате. Он отказался, и они его застрелили. А потом, испугавшись, засунули обратно.

– Тогда в банкомате должны были остаться какие-то улики. Они есть?

– Нет, но в том районе полно банкоматов.

– И многие люди ими пользуются. Если б машина с телом простояла там по меньшей мере день, кто-то непременно заметил бы это.

– Ну, тут нельзя быть уверенным. Мы пытаемся отследить передвижения вашего брата и его местонахождение за сорок восемь часов. В последний раз Майкла видели в его квартире в четверг поздно вечером. А дальше – ничего.