Шифр Шекспира - Дженнифер Ли Кэррелл

Он знает, как меня зовут!

Я извивалась, силясь заглянуть нападавшему в лицо, но он так резко выкрутил мое запястье, что я охнула от боли.

Незнакомец рассмеялся — без намека на веселость или теплоту.

— Впрочем, как говорил другой персонаж — «Что в имени?..»[12]Роз свое изменила. Теперь она тень отца Гамлета.

Мороз по коже. Я была права. Еще раз попыталась выкрутиться, но в тот же миг что-то сверкнуло и к моему горлу прижалось тонкое холодное лезвие. Убийца склонился ближе — я почувствовала на шее его дыхание.

— Может, мы и тебя переименуем.

Меня тряхнуло от ужаса.

— Беги, Кэт, — поддразнил он и внезапно исчез из ревущей темноты, словно его и не было.

Я побежала. Промчавшись через проход, вывалилась во внешний коридор со студенческими кабинками. Огляделась по сторонам. Бежать было некуда, а спрятаться — негде, кроме как… Припустив по коридору, я шмыгнула под стол кабинки. Куда же он исчез? Что случилось? Видимо, подстраховался, поставив сбоку сирену с датчиком движения. Стало быть, знал, что я вернусь.

Вой утих. Если он отключил сирену, значит, еще не успел скрыться. Из-за стеллажей донеслись осторожные шаги. «Уйди, — пожелала я всей душой. — Ради Бога, уйди».

Но нет — он повернул в мою сторону, ступая размеренно и останавливаясь у каждой кабинки. Наверное, заглядывает под столы. Меня ищет.

У соседнего отсека он задержался, и я подобралась, готовясь в любой миг сорваться. Против его ножа у меня только и было, что сам стол. Можно свалить его, вывести из равновесия, а самой в это время сбежать. Не блестящее решение, но все лучше, чем кончить, как крыса в мышеловке.

Я услышала шаг, потом еще один — и он просто прошел мимо моей кабинки, профланировал в конец коридора, даже не оглянувшись. Потом свернул к главному выходу и исчез. Где-то вдалеке прошелестела дверь лестничной клетки.

У меня вырвался вздох, даже всхлип облегчения. Выбравшись из-под стола, я встала и повернулась, чтобы снова нырнуть в тень между стеллажами, но тут меня отвлек квадратик лунного света на столешнице. Я присмотрелась. Когда я пряталась, там было пусто, а теперь на темной поверхности покоился одинокий листок. Я взяла его. Один край листа оказался неровным — видно, его вырвали из книги. Шрифт был как будто старинным, а бумага — плотной, желтоватой и тяжелой. Сейчас на такой не печатают.

Я шагнула в сторону, ловя оконный свет. Страница была вырвана из первого фолио. Того самого — оригинала, не факсимиле, как у Роз в кабинете. Во всяком случае, никаких пометок там не было, чего нельзя было сказать о листе у меня в руках. На правом поле кто-то нарисовал руку, тычущую влево: указательный палец выставлен, а большой отогнут кверху — так дети обычно изображают пистолет. Впрочем, сама картинка была не нова. Средневековые читатели использовали такие знаки для напоминания — нечто вроде текстового маркера. Я поднесла страницу к глазам. Может, рисунок и был старинным, но исполнение — отнюдь: обычный шарик вместо тонкого пера или на худой конец чернильной авторучки.

Я перевела взгляд на строчку, и меня замутило. Там стояла не реплика, а сценическая помета. Не из «Гамлета». Из «Тита Андроника». Несколько слов — кульминация самой жестокой шекспировской пьесы. В ней было столько ужаса, что сводило внутренности. Даже Шекспир не осмелился придать ей ритм: «Входит обесчещенная Лавиния, у которой отрублены руки и отрезан язык»[13].

«Может, мы и тебя переименуем», — прошипел тогда мой преследователь.

В Лавинию?

— Кэт, — вдруг произнес кто-то над самым моим ухом. Я закричала, и чужая рука закрыла мне рот.