Последние записки красивых девушек - Линн Уэйнгартен

Даже заплаканная, Эшлинг очень красива.

Под красными пятнами гладкая, как фарфор, кожа, а глаза, опухшие от пролитых слез, ясные и голубые. И вот я беспомощно смотрю, как боль выходит из нее со слезами, соплями и судорожными всхлипами. У меня в животе завязывается узел, голова чуть не отлетает – со мной всегда так, когда захлестывают эмоции. Я сую Эшлинг один бумажный платок за другим, а Криста обнимает ее и поглаживает по плечу, причитая «бедняжка ты моя».

Наконец океан слез превращается в поток, а потом в ручеек. Эшлинг улыбается, не разжимая рта, красиво очерченные губы подрагивают. Она придвигается ко мне и сжимает мои ладони в своих.

– Я так рада, что Баззи дала твой номер. Хорошо, что можно поговорить с тем, кто ее тоже любил. – Она качает головой. – Нет, какого черта. Любит. Настоящее время.

Эшлинг промокает последние слезы. Где-то в глубине души возникает чувство облегчения – что с Делией до самого конца был кто-то рядом, лучшая подруга, которой не все равно. А еще, совсем глубоко, другое чувство – зависть, хоть и не хочу себе в таком признаваться. Понимаю, это отвратительно. Впрочем, сейчас мне не до того, я здесь с определенной целью: нужно выяснить, что знает Эшлинг. И потому необходимо сказать ей всю правду.

Но как можно говорить о подобных вещах? И я выпаливаю:

– Как ты думаешь, может… Делия на самом деле себя не… не убила?

Эшлинг распахивает свои голубые глазищи. Сейчас она похожа на куклу.

– Хочешь сказать, ее душа все еще здесь? – тихо говорит она с легким южным акцентом. Кивает и улыбается. – Я тоже чувствую.

– Нет. – Невольно вздрагиваю. – Я не об этом. Может… это сделал кто-то другой. Ее убили. Случившееся не было самоубийством.

Ну вот, слова вылетели наружу. И назад их не вернешь. Собираюсь с силами.

Краем глаза вижу, как молча подается вперед Криста, ни хрена себе написано у нее на лице. Эшлинг стискивает зубы.

– Извини, – бормочу я. – Не хотела говорить об этом вот так, но не знаю, как еще можно.

– Откуда такие мысли? – В голосе Эшлинг звучит отвращение.

И тогда я рассказываю новой знакомой все: о поминках у водохранилища, знакомстве с Джереми и сгоревшем сарайчике, о сообщении в голосовой почте, которое оставила Делия, ну и о том, что осталось в записи, о моем визите к Тигу и о том, что она нуждалась в защите. Я рассказываю ей все, вплоть до настоящего момента, когда мы втроем сидим в кафе. Эшлинг качает головой, а Криста таращится на нас, будто смотрит лучшую серию своего любимого телесериала.

– Нет, Делия не была жертвой, – тихо говорит Эшлинг. – Она жила по своим правилам и умерла так же. – В глазах у нее опять стоят слезы, но за ними еще что-то. Похоже, она сердится. – И кто дал тебе право говорить такое!

Мне и в голову не приходило, что кто-то хочет думать, будто лучшая подруга окончила жизнь самоубийством, и это предпочтительнее другого варианта. Но раз она так очевидно была привязана к Делии, то останавливаться мне нельзя. Я должна идти вперед.

– Понимаю, даже представить себе, что кто-то мог… это похоже на бред… – Стараюсь говорить спокойно и подбираю слова, чтобы она меня выслушала. Мне знаком этот взгляд, я видела такой же у мамы – звериный. И надо быть предельно осторожной, чтобы тебя не укусили. – Ты видела Делию или хотя бы звонила ей в день смерти? Может, она упоминала о ком-нибудь, кто был…

– Я говорила с ней, очень коротко. Ничего особенного она мне не сказала. Отходила от каких-то колес, которые употребила накануне. Подняла трубку, сказала, что чувствует себя хреново и собирается отоспаться. Вот, собственно, и все.

– Ладно, – говорю я. – Но ведь Джереми сказал…