Завещание веков - Анри Лёвенбрюк

Журналистка занялась приготовлением ужина, а я тем временем начал рассказывать, стараясь быть как можно более точным, о том, что увидел в доме отца. Проще всего, конечно, было бы вернуться туда вместе, но поздний час и не самый радужный прием, который мне там оказали, побудили нас отложить более детальное расследование до завтрашнего дня.

— Должна вас предупредить, — прервала меня она, — в этой кухне многим не разживешься, я сама не знаю, что тут можно приготовить… Попробую сделать что-нибудь на провансальский манер.

Я сидел на краю кухонного стола, все еще чувствуя себя немного оглушенным, и смотрел, как она ходит от кухонного шкафа к плите, от холодильника к мойке. Она была не у себя дома и искала нужные ей вещи по наитию. Но она знала, что делает. Уже давно я не видел, чтобы женщина готовила ужин с таким умением. После одиннадцати лет, проведенных в городе, где люди едят только в ресторанах, я забыл, что наслаждение доставляет и сам процесс приготовления пищи. Все эти разнообразные запахи, все эти меняющиеся цвета…

— Что меня больше всего удивило в подвале, — продолжил я, следуя за ней взглядом, — так это странное допотопное устройство. Я подумал было, что эта штука, возможно, уже стояла там, когда отец купил дом… какой-нибудь старинный измерительный прибор… Но на самом деле я почти уверен, что она появилась там не случайно. Она не противоречит всему остальному.

— Как это? — спросила Софи, нарезая тонкими полосками филе индейки.

— На стене была копия «Джоконды», на полу и козлах множество книг о Леонардо да Винчи. И этот прибор очень похож на те странные машины, которые Леонардо рисовал в своих кодексах…

Она кивнула. Я умолк, залюбовавшись ее работой. Она готовила споро и умело. И как настоящая гурманка. Это было видно по ее глазам.

Никогда мне не удалось бы повторить эти с виду столь простые движения. Я завидовал даже тому, с какой привычной ловкостью она держит сковородку, на которой в смеси из подсолнечного и оливкового масла обжаривалось до появления золотистой корочки мясо. Я же был заложником клишированных представлений о мужских обязанностях. Мой отец не готовил — и я не готовил. Для всех феминисток мира я стал бы легкой мишенью.

— Это не все, — вновь заговорил я, когда она начала мелко нарезать на деревянной доске помидоры и перчики. — Заметки моего отца были написаны наоборот.

— Наоборот? — удивленно переспросила она и повернулась ко мне, держа нож в правой руке.

— Как и записи Леонардо да Винчи. Этот безумец писал все свои заметки наоборот, справа налево, как в зеркальном отражении. Вы этого не знали?

— Сейчас, когда вы мне об этом сказали, я вспомнила что-то такое… Это ведь просто интеллектуальная забава? Ничего экстраординарного.

Отвернувшись, она принялась чистить лук, чеснок и корни сельдерея.

Я пожал плечами:

— Нет, конечно. Да и расшифровать это вполне возможно. Но должен вам признаться, что это озадачило меня еще больше, чем все остальное… Мне казалось, что это какая-то невероятная инсценировка. Моего отца никак нельзя назвать хорошим человеком, но психопатом он точно не был. А подвал, в котором я только что побывал, мог принадлежать только душевнобольному!

Она добавила овощи к мясу, посыпала все это тмином, посолила и поперчила, затем убавила огонь, чтобы блюдо потомилось. Закурила новую сигарету и протянула мне пачку, но я закрыл глаза в знак отказа.

— Ну, — сказала она, — писать наоборот еще не означает душевной болезни… Ваш отец говорил о некой экстраординарной тайне. Возможно, именно эта тайна — реальная или нет — подтолкнула его к мистицизму… Мистика ведь сейчас в моде! Франс-Телеком даже совещания свои проводит в резиденции розенкрейцеров!

— Какой ужас!

— Или же ваш отец просто был поклонником Леонардо да Винчи. Писать наоборот — это не большее безумие, чем решать каждое утро кроссворды Мишеля Лакло… Вы успели прочесть эти пресловутые записи?

— Только проглядел. Я не специалист в чтении текстов справа налево!

— Вы заметили что-нибудь особенное?

— Я слишком мало понял. Но были два слова, которые постоянно встречались на многих страницах.

— Что за слова? — насторожилась она.

— Первое, как мне помнится, это аббревиатура, I.B.I…

Я тут же увидел по ее глазам, что эту аббревиатуру она знает… И замер в ожидании разгадки.

— Ieshoua'ben Iosseph, — объяснила она. — Иисус, сын Иосифа, как точно перевел Шураки.

Я кивнул:

— Ну конечно. Мне следовало догадаться…

— Поскольку тайна вашего отца, очевидно, имеет отношение к Йорденскому камню, в этом нет ничего удивительного… А второе слово?

Аппетитный запах индейки заполнил кухню.

— Тут я не вполне уверен. Похоже на немецкий. «Бильдбергер» или что-то в этом роде…

— «Бильдерберг»? — спросила она, нахмурив брови.

— Да, именно так! — вскричал я, удивляясь тому, что она знает слово, которое мне прежде никогда не доводилось слышать.

— Вы уверены? — продолжала она, как если бы эта новость ее расстроила.

Теперь я был абсолютно уверен. И совершенно четко видел это слово.

— Да, «Бильдерберг». Что это такое?

— Если говорить честно, мне известно немногое. Но я удивляюсь, каким боком они затесались в это дело…

— Кто же они? — нетерпеливо спросил я.

— Нечто вроде международной think tank.[12]В общем, это такие объединения для «мозгового штурма», которые сейчас стали очень модными в Соединенных Штатах.