Раскаты грома - Уилбур Смит

После газетной бури, связанной с судом над Дирком, шансы Гаррика Кортни на избрание значительно возросли. В прессе мрачно намекали на «удивительный исход суда», писали, что теперь любой мыслящий человек правильно оценит подлинные достоинства двух кандидатов от Ледибургского избирательного округа. Только либеральные газеты сообщили о щедрой пенсии, назначенной Ледибургской компанией вдове и сыну убитого.

Но все знали, что Шон Кортни по-прежнему намного опережает соперника. Он мог твердо рассчитывать на голоса двухсот человек, работавших на его фабрике и плантациях, на голоса других производителей акации в долине и доброй половины жителей города и окрестных ранчо – но только до тех пор, пока «Питермарицбургский фермер и торговец» не уделил целую полосу эксклюзивному интервью с неким Арчибальдом Фредериком Лонгворти.

Мистер Лонгворти рассказал, как угрозами физического насилия и лишения работы его заставили давать показания на суде. И как после суда его все-таки уволили.

Точное содержание показаний он не сообщал.

Шон телеграфировал в Питермарицбург, требуя немедленно начать против «Фермера и торговца» дело по факту диффамации, публичного оскорбления, предательства и вообще всего, что только смогут придумать. Потом, не думая о собственной безопасности, сел в «роллс-ройс» и со скоростью тридцать миль в час помчался вслед телеграмме.

Прибыв в Питермарицбург, он узнал, что мистер Лонгворти, подписав соответствующее заявление и получив за это пятьдесят гиней, исчез, не оставив адреса. Юристы не советовали Шону лично посещать редакцию «Фермера и торговца» из опасения получить встречный иск по обвинению в нападении и избиении. Пройдет не менее двух месяцев, прежде чем сможет состояться суд по делу о клевете, и выборы к тому времени будут уже позади.

Шон мог только опубликовать во всех либеральных газетах опровержение и на более умеренной скорости вернуться в Ледибург. Здесь его ждала телеграмма из Претории. Ян Паулюс и Ян Ниманд писали, что в сложившихся обстоятельствах Шону лучше снять свою кандидатуру. Ответ Шона с шипением ушел по проводам.

Подобно паре в упряжке, Гарри и Шон Кортни устремились к выборному финишу.

Голосование проходило в городской управе Ледибурга под бдительным присмотром двух правительственных чиновников.

Затем урны с бюллетенями отвезли в Питермарицбург, где на следующий день в городской ратуше будут подсчитаны голоса и объявлены официальные результаты.

На противоположных сторонах площади кандидаты воздвигли большие палатки, в которых избирателям предлагали бесплатные закуски и прохладительные напитки. По традиции проигрывал тот кандидат, который накормил больше народа – никто не хотел дополнительно отягощать бюджет своего избранника, поэтому есть приходили к его противнику.

Приближался сезон дождей – влажная жара, зажатая под серыми облаками, сквозь которые пробивались редкие лучи солнца, обжигала, как раскаленный воздух из открытой дверцы печи.

Шон в костюме-тройке потел от волнения, встречая каждого посетителя своего навеса громогласным, хотя и натянутым приветствием. Рядом с ним Руфь выглядела лепестком розы и пахла так же сладко. Между ними стояла Буря, по такому случаю скромная и присмиревшая.

Дирка не было – Шон нашел для него работу в дальнем углу ЛайонКопа. Многие отметили его отсутствие, – сопроводив это насмешливыми замечаниями.

Ронни Пай уговорил Гарри надеть мундир.

С Гарри была Энн в красивом розово-лиловом платье с искусственными цветами. Только вблизи можно было разглядеть морщины вокруг ее рта и глаз; седина была искусно спрятана в блестящей черной массе прически. Ни она, ни Гарри не смотрели на противоположную сторону площади.

Приехал Майкл, поговорил с отцом, почтительно поцеловал мать и перешел через площадь, чтобы возобновить спор, который начался у них с Шоном накануне вечером. Майкл хотел, чтобы Шон купил десять тысяч акров земли на прибрежной равнине у Тонгаата и засадил эту землю сахарным тростником. Он почти сразу понял, что сейчас не лучшее время для новых идей – каждый его довод Шон встречал смехом и предлагал сигару. Обескураженный, но не сдавшийся, Майкл прошел в помещение для голосования и решил свою проблему верности обоим кандидатам, сознательно испортив бюллетень.

Потом вернулся в свой кабинет на фабрике и стал обдумывать доводы в пользу посадки сахарного тростника для следующей атаки на Шона.

Ада Кортни в тот день так и не вышла из своего дома на Протеа-стрит.

Она категорически отказывалась присоединиться к тому или иному лагерю и запретила своим девушкам помогать с приготовлениями. Она запретила любые политические споры в своем доме и выгнала Шона вон, когда он нарушил ее запрет. Только когда вмешалась Руфь и Шон униженно извинился, ему позволено было вернуться. Ада не одобряла выборы и считала недостойным для членов своей семьи не только добиваться места в политике, но и откровенно соперничать за него. Ее глубокое отвращение и недоверие к политикам уходило корнями еще в ту пору, когда городской совет вздумал установить на Протеа-стрит фонарные столбы.

На собрание по этому поводу она пришла, вооруженная зонтиком, и никто не сумел ее убедить, что уличные фонари не привлекают комаров.

Однако Ада была единственным человеком в округе, который не явился на выборы. С самого утра и до прекращения голосования в пять часов вечера площадь была забита народом, а когда запечатанные урны понесли на вокзал, многие жители города тем же поездом отправились в Питермарицбург, где должен был происходить официальный подсчет голосов.

День был полон тревог, поэтому вскоре после возвращения в свой номер в отеле «Белая лошадь» Руфь и Шон, утомленные, заснули в объятиях друг друга.

Когда ранним утром на город обрушилась мечущая ослепительные молнии буря, Руфь беспокойно повернулась во сне, медленно просыпаясь и начиная понимать, что они с Шоном уже занимаются тем, что долго откладывали. Шон проснулся одновременно с ней и за те несколько секунд, которые понадобились ему, чтобы понять, что происходит, удивился не меньше – но оба очень охотно взялись за дело.

К рассвету Руфь знала, что у нее будет сын, хотя Шон считал, что для такой уверенности рановато.

Приняв ванну, они позавтракали в постели, наслаждаясь новым ощущением близости. Руфь была в белой шелковой сорочке, масса блестящих волос падала ей на плечи, а кожа сверкала как свежевымытая. Все это стало для Шона непреодолимым искушением.

Соответственно, в ратушу они опоздали – к великому волнению сторонников Шона.