Пока Париж спал - Рут Дрюар

Санта-Круз, 17 ноября 1953 года

В Санта-Круз еще тепло, но я знаю, что в Париже в это время года холодно. Я всю неделю думала, что надеть. Сэм обожает мое желтое летнее платье с маками на оборке, но оно не подойдет для французской зимы. Вместо него надеваю прямую бежевую юбку и кремовую блузку, прихватив с собой шерстяной кардиган и куртку.

Я стою на кухне, с нетерпением ожидая такси. Оглядывая белые стены, я гадаю, вернусь ли когда-нибудь в эту квартиру. Надеюсь, нет. Здесь очень одиноко. Ровно в семь утра звенит дверной звонок. Я беру чемодан и легкий кашемировый шарф с вешалки.

– Аэропорт? – Водитель такси вопросительно смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Да, пожалуйста.

– Куда летите?

– В Нью-Йорк, а потом в Париж.

– У вас там семья?

– Да.

– Мне показалось, я расслышал акцент. Вы француженка?

– Да.

Он смотрит на меня в зеркало, будто пытаясь понять, кто я такая.

– Не слишком разбомбили они Париж во время войны, да?

– Нет, не слишком.

Я не хочу показаться грубой, но и разговаривать тоже не хочу.

– Не то что Лондон. Они и правда разнесли его, да?

– Да. – Я решаю отвечать односложно. – Зато Париж был в оккупации.

– Точно. Им даже не пришлось бомбить его, чтобы подчинить себе.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Надеюсь, ему понятно, что продолжать разговор я не намерена. Водитель стучит пальцами по рулю, будто бы в такт какой-то песне у него в голове. Я рассматриваю остающиеся позади улицы: дома с длинными лужайками, почтовые ящики на деревянной ножке, ожидающие утреннюю почту. Все так отличается от Парижа, но уже такое родное. Я начала чувствовать себя здесь как дома и теперь думаю, не покажется ли Париж мне чужим.

– Они просто вошли в Париж, и все, да?

Вот бы он просто замолчал. Я громко вздыхаю и надеюсь, что он понял намек.

Выходя из машины, я протягиваю водителю доллар чаевых, чтобы отблагодарить за молчание.

Как я рада наконец-то сесть в самолет и вернуться во Францию. Я впервые полечу на самолете и немного переживаю, когда мы так сильно разгоняемся для взлета. Схватившись руками за край сиденья, я гадаю, как Сэм перенес перелет. Боялся ли он? Держал ли его кто-нибудь за руку во время посадки? Мысль о том, что мой сын пережил это в одиночестве, без меня или Жан-Люка, наполняет мое сердце грустью.

– Желаете что-нибудь выпить?

Бортпроводница останавливается у моего сиденья с тележкой, уставленной миниатюрными бутылочками.

– Нет, спасибо.

Мужчина сбоку от меня отрывается от газеты.

– Одно пиво, пожалуйста.

Он наливает напиток в пластиковый стакан.

– Куда летите? – спрашивает он.

– Нью-Йорк. Потом Париж.

Мне совсем не хочется говорить, все слишком сложно, поэтому я закрываю глаза, притворяясь, что уснула. Но я слишком взволнована, чтобы спать, слишком нервничаю. Сэм, Сэм. А вдруг он злится на меня? Думает, что я его бросила? Изменился ли он за эти месяцы? Четыре месяца. Так мало? Кажется, будто четыре года.

После пересадки в Нью-Йорке мы наконец-то приземляемся в Париже и проходим таможню. Я понимаю, что не привезла ничего в подарок. На секунду задумываюсь, не стоит ли мне купить что-нибудь, но любой подарок будет казаться лишним и неуместным, будто я приехала с официальным визитом. Поэтому я встаю в очередь на такси.

– Rue des Rosiers, s’il vous plaît, dans Le Marais.

Французские слова буквально слетают с моего языка. Так приятно снова говорить на родном языке. Я дома.

Разглядывая в окно улицы и дома, я размышляю, что действительно значит слово «дом». Какое-то место? Твой родной язык? Или это там, где твоя семья? Наверное, все сразу. Но для Сэма это не дом. Как жаль, что мы не говорили с ним на французском, когда он был маленьким. Мы не имели права лишать его собственной идентичности. Интересно, будет ли он винить нас, когда вырастет, когда поймет, что мы у него отняли. Но теперь все, чего мне хочется – это крепко прижать к себе его маленькое тело и сказать, что все будет хорошо. Подумаю об остальном позже.