Пока Париж спал - Рут Дрюар

Париж, 29 октября 1953 года

Мальчик, которого им вернули в ту темную ночь, это уменьшенная версия Сэма, но теперь он еще более замкнутый и угрюмый, чем раньше.

Он наказывает их молчанием, используя его как острый нож, который вонзается в душу Сары, разрывая ее на кусочки. И снова Давид укладывает его спать, читая ему сказку, которую он отказывается слушать, отвернувшись лицом к стене. Когда Самюэль засыпает, они тут же ложатся спать. Оба ужасно измучены. Но сна нет ни в одном глазу.

– Давид, – шепчет Сара в темноте.

– Сара, прошу, нам нужно поспать.

– Но я не могу. Я ужасно себя чувствую.

– Сара, заканчивай с этим. Мы не сделали ничего плохого. Нет ничего плохого в том, чтобы любить своего ребенка и хотеть его вырастить. Ты не должна чувствовать себя виноватой.

Слова, которые она хочет сказать на самом деле, застревают у нее в горле, как растущая опухоль. Вместо этого она сворачивается рядом с ним.

– Я недостаточно сильная, Давид. Я больше не могу.

– Дай ему время.

– Мы уже дали ему время. И это ничем не помогло. Его ненависть к нам растет с каждым днем.

– Он не сможет сопротивляться вечно. Он устанет, а мы будем здесь, чтобы его поддержать. Он вернется к нам. Нужно просто быть терпеливыми и продолжать верить.

– Верить, – бормочет она.

Давид поворачивается к ней лицом. Он вздыхает и берет ее за руку.

– У всех нас есть минуты сомнений, Сара. Все это непросто нам далось, но ты была такой смелой. Ты всегда была смелой.

– Я совсем не хотела, чтобы мне когда-нибудь пришлось быть смелой.

– Знаю, что не хотела.

Он гладит ее руку под покрывалом.

– Иногда я так злюсь внутри, а потом чувствую ужасную вину. И я просто не знаю, как… как…

Слезы стекают по ее щекам.

– Все будет в порядке, Сара. Я тебе обещаю.

– Как это могло произойти? Аушвиц – как такое стало возможным?

Давид продолжает гладить ее руку.

– Иногда люди поступают ужасно.

– Но разве Бог создал людей не по своему образу? Давид, это…

– Тсс, тише. Все будет хорошо.

Но она не может спать, не может есть и не может найти себе места. Ее нервы оголены, и кажется, что они могут лопнуть в любую минуту.

Тело ломит – от кончиков пальцев ног до самой головы. Кажется, что последние два месяца состарили ее на много лет. Она так больше не может, не видит смысла в том, что их сын вернулся, если все, что она видит – это его боль. Сара отворачивается от Давида, стараясь успокоиться, но растущая внутри паника грозит полностью завладеть ею. Она откидывает покрывало и вылезает из кровати.

Сара идет на кухню, открывает окно и вдыхает прохладный ночной воздух. Ей хотелось бы помолиться, попросить о помощи, но она больше не чувствует себя достойной этой помощи. Когда она пытается подобрать слова, то находит внутри себя только пустоту. Сара смотрит в темноту.

– Господи, – шепчет она. – Если тебе есть что сказать мне, скажи.

Господь ей не отвечает. И она понимает, почему. Дважды она просила Бога спасти ее сына, и дважды он отвечал на ее молитвы. Нельзя нарушать слово, данное Богу.

Она кладет руки на подоконник и высовывается из окна, ее голову наполняют мрачные мысли. Что, если бы они погибли в Аушвице? Сэм бы продолжил жить, не зная свою настоящую историю. Он бы вырос счастливым и свободным от всех этих забот. Без религии. Без истории. Без всего этого.

Она тоже хочет быть свободной. Жить без вины, боли и тревоги. Сара вглядывается в темноту и вдруг понимает, что есть только один способ обрести свободу и мир.