Шанхай. Любовь подонка - Вадим Чекунов

Проматываю скроллом глупые посты русских девок, выскочивших замуж за китайцев. Девок, сбежавших из дичающей Сибири и Дальнего Востока в сытый богатый Китай. Но что-то их тревожит, тяготит – это видно по темам. Девки нахваливают работящих и заботливых китайских мужей, поливают дерьмом пьющих и ленивых русских, и все равно проскакивает в их строках тревога – жизнь в чужой стране не всегда сахар.

Комментариев не оставляю, я снова забанен, на этот раз «за разжигание национальной розни».

Зачем-то опять роюсь в пепельнице.

Напяливаю кроссовки. Ногти все же надо будет постричь как-нибудь.

Выхожу из квартиры.

В лицо, будто с размаху, бьют ватной подушкой. Горячей подушкой, полежавшей на печи.

В коридоре кондиционеров нет. В Шанхае лето.

Утро закончилось.

Моя цель – соседний поселок, что за стеной кампуса. За невысоким забором видны унылые стены шестиэтажек. Прохожу мимо автостоянки – черным блеском сияет ряд новеньких чистых «ауди». Здороваюсь со сторожами у боковых ворот. Дедки лет шестидесяти, в зеленых кителях и фуражках, беззубо улыбаются. Один из них подмигивает мне и изображает жестом процесс выпивания. Я давно уже местная знаменитость. Сначала стыдился, теперь привык. Киваю в ответ.

Вход в жилой блок. Решетчатые ворота для въезда машин сейчас закрыты. Рядом особого вида калитка, вроде узкой и длинной клетки. Надо войти, протиснуться вбок – и вылезти на свободу. Это чтобы жильцы не протаскивали свои велосипеды в кампус, а оставляли на парковке. Клетку установили недавно, но не все в поселке еще привыкли. То и дело, по старой привычке, подъезжают на великах и скутерах, останавливаются, свешивают ножки со своих драндулетов, открывают рты и смотрят на новые ворота. О чем-то переговариваются, разворачиваются и едут вглубь поселка, к другим воротам. Подъезжает следующая партия. Встает у ворот. Созерцает их несколько минут…

Выхожу из кампуса.

Летом Шанхай напоминает мне огромный, невероятных размеров софит. Льется, бьет, ослепляет невыносимо горячий свет. Где-то среди микротрещин стекла ползет, обреченно шевеля ножками, жаростойкий муравей.

Если приглядеться получше, то муравей – это, конечно, я.

Я бреду по местной торговой улочке. Просачиваюсь сквозь толпу неторопливо шаркающих ногами аборигенов – в пижамах, трусах и ночнушках, пробираюсь сквозь припаркованные велосипеды и скутеры, натыкаюсь на длинные оглобли мусорной тележки, перешагиваю через лотки с фруктами и расстеленные на тротуаре коврики с бижутерией.

Но улица все равно почти пуста и безжизненна.

Когда солнце уползет за эстакады и крыши домов, здесь все изменится. Появятся признаки вечерней, настоящей жизни: подвесные лампы над гроздьями бананов и лотками с креветками, яркие витрины магазинов одежды, розовый свет массажного салона, тележки-жаровни, пластиковые столики и стулья, музыка из динамиков, россыпи пиратских дисков… Заскользят в толпе небритые уйгуры-карманники с наглыми и цепкими взглядами. Мамаши в ночных рубашках и пижамах – летней одежде окраины города – выведут погулять перед сном детишек.

Сейчас все утопает в болезненном свете.

Я давно к нему привык. Как и местные, не ношу темных очков.

У разморенных продавцов – сонная одурь в глазах. Мужики задрали футболки и лениво почесывают животы. Липкое, душное марево колышется над городом, стекает на асфальт, отталкивается от него и струится, плывет…

Редкие платаны. Раскаленная улица.

Китаянки, что постарше, обмахиваются веерами. Девушки в коротких джинсовых шортах и обтягивающих футболках прячутся под светлыми зонтиками.

Я разглядываю их узкие спины и грязные пятки в шлепках.

Девчонки здесь совсем другие. К ним надо привыкнуть, как и ко всему тут.

Северянок я всегда легко узнаю по коренастой фигуре, кривоватым коротким ногам и круглому лицу-«сковородке». Глаза у них узкие, но не щелочками. По форме – как подковки для обуви. Реденькие ресницы и брови.

Южанки – совсем маленькие, тонкокостные. Больше похожи на вьетнамок – с их резкими линиями скул, острыми подбородками и выступающими вперед зубами.

Мне же нравится юго-восточный, шанхайский тип. Высокий рост, длинная шея, узкое лицо и белая кожа.

К внешности китаянок привыкаешь быстро. Мешанина одинаковых плоских лиц с широкими носами, куцыми бровками и темными глазами внезапно проясняется: взгляд выхватывает из толпы болтающую по телефону смуглую симпатяшку с коротким игривым каре, или надменную, с роскошной гривой волос и дорогим макияжем красотку – она потягивает холодную колу за столиком ресторана под неумолчный бубнеж ухажера, рано начавшего толстеть очкарика с добрым лицом.

Китаянки… Их походка, жесты, манера одеваться перестают удивлять или смешить. Понимаешь – в местных девчонках что-то есть. Непонятное тебе. Все еще чужое, непривычное, но зовущее.

Так русалочий голос, переливаясь в ветвях, манит робкого горемыку.

И тот бредет, чтобы пропасть навсегда…