Рыжий - Джеймс Патрик Данливи

— В том-то и дело.

— И множество странных типов, которых никогда не встретишь в Дублине. Все эти негры и египтяне. Некоторые из них очень славные на вид, и у них такие белоснежные зубы.

— Мэри, покажи мне швейную машинку.

— Поцелуй меня.

— Машинку, Мэри. Машинку.

— Поцелуй меня.

Мэри забирается на него верхом. Затаскивает на кровать. Отпусти же меня. Пожалуйста. Ты же знаешь, что мне не по душе, когда на меня нападают. Ну и язык. А я ведь просто хотел; посмотреть швейную машинку.

А на улице ночь. И люди опускают занавески. И усаживаются в кресла. Мэри, по крайней мере, позволь мне наспех окунуться в ванную.

— Я хочу, чтобы мы вместе принимали ванну, Себастьян.

— Но мы же не должны подавать плохой пример другим постояльцам.

Уже в ванне она сказала, что вода ужасно грязная и мыло не мылится, и ты подумаешь, что я с детства не мылась. Она улыбалась ему. И притягивала к себе, чтобы еще разок поцеловать. Нога Дэнджерфилда поскользнулась на мыльной пене. О Господи! Я падаю. Из ванны с всплеском выливается вода. Миссис Ритзинчек подумает, что мы ныряем в нее с люстры. И это вызовет всеобщую зависть. Все захотят последовать нашему примеру.

— Ну и вид у тебя, Себастьян.

— Мы не должны спешить, Мэри.

— Разденься же, я хочу на тебя посмотреть.

— Мэри, прошу тебя.

— Грудь у тебя слабая.

— Подожди-ка минутку. Смотри сейчас. Видишь.

— Это выглядит довольно смешно.

— Ну уж, извини.

— И ты худой.

— Нет, Мэри, посмотри на меня со спины. Видишь, какие у меня широкие плечи. У меня обманчивая внешность.

— Да, признаю, что плечи у тебя широкие.

— Ну у тебя и грудки, Мэри.

— Ты не должен на них смотреть. Они слишком большие.

— Ничего подобного.

— Но они меньше, чем были.

Дэнджерфилд залазит в ванну. Должен вести себя сдержанно. И контролировать свои поступки. Мэри ни перед чем не остановится. Не дай Бог, кто-нибудь выломает дверь и застанет нас в ванной.

— Себастьян, в этом свете ты выглядишь довольно странно.

— Не хватай меня, а то я утону.

— Какая ужасная смерть. Намыль меня.

— Они у тебя как дыни, Мэри.

— Не говори так. Свози меня на море.

— Мы поселимся у моря.

— И я буду загорать голой.

— Ну и зрелище это будет, Мэри.

— Я читала о французских художниках. Ужасные типы, они рисовали обнаженных и, наверное, позировать им было очень приятно.

— Мэри, ты изменилась.

— Я знаю.

— Я люблю тебя, Мэри.

— Ты говоришь правду?

— Да. Потри-ка меня вот здесь, Мэри.

— Ну и спина у тебя. Ужас.

— Ее нужно потереть твоими нежными ручками. Уже много лет я не испытывал такого блаженства.

— Я очень, очень рада, мне так нравится целовать твою спину и нежно дергать тебя за волосы. Я дергала за волосы своих братишек, когда они баловались в ванной. У тебя такие красивые, мягкие волосы. Почти что шелковые. Приятнее ведь быть мужчиной, чем женщиной, правда?

— Я совершенно убежден в том, что не знаю ответа на этот вопрос, Мэри.

— Я привезла всякие штучки с кружевами и оборочками, чтобы красоваться перед тобой.

Она стоит на линолеуме в луже воды. Закалывает на затылке гриву черных волнистых волос и заворачивается в полотенце. На лице густой румянец. Вытирает на полу лужи. В окно видно, как по рельсам взад-вперед носятся поезда подземки. Длинные серые перроны. Проскальзывают через темный коридор и включают в своей комнате свет. Мэри пританцовывает.

— Холодно. В коридоре всегда так безлюдно?

— Здесь же Лондон. Ни о чем не беспокойся.

Себастьян растягивается на зеленом тиковом покрывале, наблюдая, как обнаженная Мэри расчесывает свои длинные волосы.

— У тебя красивая фигура, Мэри.

— Я тебе нравлюсь?

— Меня не удержали бы от тебя даже целые сонмы святых.

— Какой ты ужасный! Я тебе кое-что расскажу, если ты пообещаешь, что не станешь надо мной смеяться. Обещаешь?

— Ради всего святого, Мэри. Рассказывай же! Ну давай же! Я обещаю не смеяться.

— Ты подумаешь, что я странная.

— Ну что ты! Ни в коем случае.

— Я запиралась у себя в комнате и стояла голая перед зеркалом, чтобы мне было легче, когда я окажусь с тобой в Лондоне. И я представляла себе, что ты на меня смотришь, а я вот так вот стою. Ты думаешь, я сошла с ума?

— Нет.

— Ты видел много женщин?

— Не сказал бы, что так уж много.

— И какие они были?

— Голые.

— Нет уж, говори. И как я выгляжу по сравнению с ними?

— Красивая фигура.

— И они стояли вот так перед тобой?

— Иногда.

— И как именно они стояли?

— Не помню.

— Ходили ли они вокруг тебя, как манекенщицы, чтобы продемонстрировать самые привлекательные свои прелести?

— Господь с тобой, Мэри.

— Но поступали они так или нет?

— Некоторым образом.

— Не подумай только, что я чересчур уж прямолинейна. Когда ты на той вечеринке наговорил мне всяких странных вещей, я подумала, что ты какой-то чудной, но когда я обдумала их во время прогулок, то они перестали казаться мне странными. Я завела себе привычку думать о тебе во время прогулок по Ботаническому саду. Деревья и лианы в оранжерее напоминали джунгли. А на поверхности пруда плавали лилии. Они такие необычные. Мне так хотелось к ним прыгнуть, но я боялась, что на дне могут оказаться существа, которые искусают мои ноги.

Мэри сидит на краю кровати. Я прислонился спиной к стене, рассматриваю ее. Какие они у тебя большие. На них можно спать, как на подушках. Я — раскаленный билет в вечность, несущийся по рельсам во все концы. И в Кэрри, и в Качерчивин. За доллар я готов исполнить танец быка, а ты-то уж знаешь, каков я, когда этим занимаюсь.

— Себастьян, мне так уютно лежать с тобой в обнимку. А я и не надеялась, что ты придешь меня встречать. Мне казалось, что мне вообще приснились наши встречи. В том доме я растрачивала жизнь понапрасну, а ведь все могло быть вот так. Ты думаешь, в моей фигуре много изгибов?

— Ты мой маленький кружочек.

— Обними меня крепче.