Шанхай. Любовь подонка - Вадим Чекунов

Яркая вспышка, подарок судьбы.

Не сберег случайного счастья. Разменял на медяки, опошлил и опаскудил. Выронил Цветок из рук.

Потерял безвозвратно, навсегда – Ли Мэй по-прежнему мне не снилась…

Все, что я мог сделать – попытаться сохранить ее образ. Хотя бы на бумаге остановить с помощью букв исчезающее прошлое.

Если бы я не пил…

Болезнь тянула в мертвую пустоту, рыла внутри меня ледяную яму, выбрасывая, как ненужный грунт, остатки души. Подкапывалась под меня разумно и целенаправленно.

Я дичал, грубел и тупел.

Еще немного – и уйдет даже память.

У меня ведь нет ни одной фотографии Ли Мэй.

И тогда я решил написать о ней.

И понял, что не могу.

Сидя на холодной веранде, слушал шум дождя и звонкое «тонь-тонь-тонь!» капель – в расставленных по дому ведрах и тазах: дом умирал, плакал прохудившейся крышей. В тот день напился неожиданно для себя самого. Собрав в кучу черновики, пытался поджечь дом, но бумага горела неохотно и слабо. Кашляя от дыма и протирая глаза, выбежал во двор с топором – срубить липу.

Лезвие кромсало кору, выбивало из дерева, под которым стояли когда-то мои качели и песочница из тракторной шины, мелкую щепу.

«Рукописи не горят!» Тюк! – удар по дереву.

«Зато человек – очень даже!»

Тюк! Тюк!

«Каждый человек…»

Тюк! Тюк!

«Должен срубить…»

Тюк!

«Дерево!»

Хрипел, хэкал, не рубил даже – кромсал, вгрызался.

Глухой звук увязал в пасмурном дне. Я поклялся, что не отступлю, пока не закончу.

Тюк! Тюк! Тюк!

«И сжечь дом!»

Тюк!

Не так-то просто сжечь оказалось.

Ничего из начатого до конца не довел.

Я такой же никчемный, как это мудацкое дерево.

Не вышло с домом – выйдет с другим.

Ток! Тюк! Ток!

«И. Убить. Человека…»

Тюк-тюк-тюк!

Мучила жажда. Пот на пару с дождем лез в глаза. Руки немели. Ломило спину. Топор отскакивал от ствола липы, слабый и беспомощный.

«Сука, бля!..»

Выбросил его в кусты и сел в мокрую траву Было больно шевелить пальцами – лопнули, растеклись мозоли…

…Над запрудой легкий туман.

Рвется клочками поверху.

Тает, истончается, поднимается над тронутой зыбью водой.

Не вода – травленое серебро.

Подрагивая в белесых разводах, на том берегу вырастает силуэт мертвой церкви с разрушенною колокольней.

Я сижу на краю шатких мостков, прислушиваясь к шороху камышей. Слева от меня «зауэр». Справа – эмалевая кружка с крепким черным чаем.

Чай уже остыл.

Вода неподвижна, по-осеннему темна.

Солнце еще не встало, но по небу уже разбегается светлая синь, теснит влажную темноту за реку, за холмистый глиняный берег.

Хочется курить.

Сигареты я забыл в доме.

Минута ходьбы – подняться по заросшей тропе, миновать могучую липу с израненным стволом, толкнуть кривую калитку, и вот он – низкий, с горбатой крышей и нелепой верандой дом.

Но возвращаться я не хочу.

Мне некуда и незачем возвращаться.

– Дин-доннн… – вдруг проносится над водою мягкий звенящий звук.

Одинокий, он уже исчез, и я не уверен, что вообще был.

Чай почти допит.

Совсем рассвело.

Верхушка колокольни розовеет, и сквозь ребра бывшего купола видна воздушная вата облаков.

Никакого колокола там нет.

Звон мне просто причудился.

Меня немного потряхивает, нормальной здоровой дрожью, от волнения и утреннего холода. Из одежды – тонкий свитер и джинсы. Босые ноги у самой воды. Обуваться не стал – мертвецу обувь без надобности.

Теперь надо встать на самый краешек мостков, спиной к воде. Тут неглубоко – найдут сразу. Уже чистого. И никакого пепла над Шанхаем…

Вздрагиваю от непонятного звука – справа из камышей. Секунду спустя понимаю: это хлопают крылья. Вытянувшись в нитку, по воде навстречу небу несется утка.

Машинально хватаю ружье, ногой упираюсь в шершавое дерево мостков.

– Тум! Дах! – разноголосо выстреливает «зауэр». Не попал.

Надеюсь – не попал.

Близоруко щурясь, вглядываюсь в край озера, в воду, в небо. Утки не видно.

Спасибо тебе, Боже.

Как всегда после выстрела, тянет тухлинкой селитры. Жадно вдыхаю воздух.

Почти так же пахло тогда на Каширке.

Такое же осеннее утро – только дождь моросил.

Тонким лаем заходится чья-то собака. Ей вторит вторая, судя по гулкому уханью – соседский черный и лохматый Валдай.

Наверное, матерятся сейчас и соседи – деревенские меня недолюбливают, обещают спалить дом. Может, у них и получится. Плевать.

К вечеру уже буду в городе.

Дома.

Живой.

И, может, хотя бы сегодня мне приснится Ли Мэй.

力挽狂澜

Изо всех сил прочь

ВАДИМ ЧЕКУНОВ

Вадим, расскажите о себе то, что вы считаете нужным.

Да если бы я считал что-нибудь нужным. Я парень как парень. Родился, вырос и живу (пока). Москвич, но Москву не очень люблю. Как и полагается москвичу, вздыхаю с умилением при слове «Питер», но едва приезжаю в Питер, шляюсь по каким-то задворкам и ругаю почем зря все эти подворотни, да каналы. Мой друг Антон Чижов, писатель, петербуржец до мозга костей, говорит, что если взглянуть на воду питерских каналов, то немедленно хочется там утопиться. И я с ним согласен. В этом ведь тоже очарование Петербурга, в его шизофрении.

За то, что я не люблю Москву, она выпихивала меня постоянно в разные города и веси. Я одно время жил на Кубе, потом учился в Штатах, работал в Турции, в ее ужасной глухомани на востоке, близ грузинской границы. Но этого мне показалось мало, и вот я шестой год живу и работаю в Китае. Куда ехать, честно говоря, поначалу опасался и совсем не ожидал, что он вдруг станет таким близким мне. Правда, я Китаю близким не стал и не стану, но таковы местные реалии; я пишу об этом в «Шанхае».