Тяжело в учении, легко в бою - Ирвин Уэлш

* Гордон Браун – министр финансов Великобритании в 1997-2007 годах; лейборист; премьер-министр Великобритании с 2007 года. – Примеч. пер.

– Да, вы совершенно правы, мистер Кинг. – Я изо всех сил пытаюсь от него отделаться, наконец, извинившись, сбегаю.

Мчусь на машине обратно в данфермлинскую больницу. Отдаю Джейсону веши, когда время для посещения уже подходит к концу.

– Ты чего так долго? – буркает он.

У меня глаза на мокром месте.

– М иднайта больше нет. Кто-то оставил кормушку открытой. Мы всегда так внимательно следили, чтобы этого не случилось. Все знали, что он обжора и переедать ему нельзя…

– Да как же… бедненькая Дженни!.. – успокаивает меня Джейсон.

– Если бы он был не один… Если бы ты или я… От колик умирают не за пять минут. Если бы я вовремя к нему зашла! Он погиб из-за меня!

– Нет, Дженни, это просто несчастный случай.

– Отец говорит, его надо было отдать на конюшню к Ля Рю, там бы он был под хорошим присмотром. И ведь верно! – Я стараюсь взять себя в руки, перестать всхлипывать. – Я просто-напросто эгоистка, гадкий, самовлюбленный нытик. Вот взбрело мне в голову, что раз это моя лошадь, то и дома она пусть стоит у меня. И я облажалась. Не справилась с этой работой… Да и вообще, ни с чем в этой жизни не справилась.

– Ну что ты, Дженни…

– Это все отец подстроил. Точно его рук дело. Он убил Миднайта, чтобы купить мне сильную, здоровую лошадь. Он хочет, чтобы я победила Лару. – Я не сдерживаюсь, и льют слезы. – А я-то мечтала… – И тут я изливаю ему душу: – Знаешь, в моих фантазиях я уезжала на Миднайте из Кауденбита на всегда. Чтобы никогда сюда не вернуться.

– Ага… фантазии с лошадками… – отвечает Джейсон, а у самого почему-то даже рот приоткрылся. А потом смутился и говорит: – Прости. Я виню себя. Если бы я там был, уж я-то присмотрел бы.

– Нет, все этот гад виноват. С пони Индиго ничего не случилось.

Джейсон встает с кровати и в полосатой пижаме подходит ко мне, кладет руку на мое плечо и притягивает к себе. Так приятно… Мне нравится его запах. Я готова с ним вечность простоять. Но тут он отодвигается, оглядывается и заговорщицки шепчет:

– Пора сваливать, время посещения заканчивается.

Он просит меня постоять на стреме, пока сам одевается. Я послушно становлюсь; ох, и хочется же мне повернуться и посмотреть, как он одевается!

Миднайт… Как же я здесь все ненавижу! Не останусь тут ни за что! Уеду навсегда.

– Пошли! – раздается шепот, и мы шмыгаем в больничный коридор. Тут же натыкаемся на санитара, и в голове проносится: все, спалились. Но тот лишь просит прикурить, и мы проходим через стоянку к машине.

Возвращаемся в Кауденбит, проезжаем весь город и едем до того самого поворота на дороге в Перт. Я паркую машину на обочине у поворота и вылезаю на воздух. В багажнике, в инструментальном яшике лежит фонарик. Мы захватываем его и перепрыгиваем через отбойник. Джейсон морщится, опираясь на больную руку, Я освещаю заросли крапивы. Кроме нее далеко вокруг не видно ни зги. Местами крапива просто высоченная – нам по плечо. Мы продираемся сквозь крапиву, и тут до меня с опозданием доходит, что под густыми листьями – склон, меня несет вперед, я хватаюсь за Джейсона й тут же взвизгиваю – боюсь, что мы сейчас оба рухнем, но он удерживает нас обоих.

– Ай, бля! Руку больно, – вскрикивает бедняжка.

– Прости, я забыла. – Я совсем запыхалась.

– Тише, – умоляет он и клацает ножницами, пробираясь сквозь крапиву. Джейсон вспотел и сопит. Луна отбрасывает серебристый свет на лежащие листья и стебли, они словно солдаты, павшие на поле брани.

– Смотри! – Луч моего фонаря выхватывает из темноты что-то красное.

Лицо Джейсона сердито искажается, и он с силой пинает это что-то; дорожный конус взмывает в воздух и, пролетев несколько ярдов, опускается в отдаленные ряды крапивы.

Мы пашем заросли, кажется, целую вечность, но ничего не находим. От крапивы у меня горят кисти рук и лодыжки, не помогли ни носки, ни перчатки. Ненавижу эту гадость с детства. От холода все немеет, меня охватывает отчаяние. Я уже готова предложить сматывать удочки, можно ведь и с утра поискать, как вдруг луч фонарика снова от чего-то отражается.

Да, красный шлем, тыльной стороной вверх.

И мы прекрасно знаем, что увидим с другой стороны.

– Смотри, Джейсон… – Я могла бы и не говорить. Глаза у парня горят так, что хватит осветить всю крапиву вокруг. Джейсон застыл перед шлемом в почтительном благоговении, затем, наклонившись, поднял его.

– Какой тяжелый, какой…

И вот шлем повернут. Свечу фонариком. Лицо белое, вокруг губ и глаз – синее. Джейсон оттирает его от налипшей земли и листьев. Плоть не пострадала – перед нами все еще узнаваемое лицо Элли Крейвица.

– Прости, дружище, – говорит Джейсон и прижимает шлем к груди.

Я вдруг замечаю что-то похожее на вареный рис, отваливающееся снизу, из-под шлема, падающее прямо на землю. Свечу фонарем. «Рис» шевелится!

– Джейсон!

Он переворачивает шлем. Окровавленный обрубок шеи кишит личинками.

– Ах ты, бля! Вот суки, бля! – Джейсон стряхивает их голыми руками, а потом снова прижимает голову к себе. – Я не отдам тебя этим тварям, друг, клянусь, не отдам, – всхлипывает он, и слезы капают из огромных глаз на красный пластик шлема. Несчастный парень так разволновался. Собравшись с силами, он кладет голову в мусорный пакет.

– Дай мне еще раз на него взглянуть, – прошу я.

– Нет, – говорит Джейсон, – больше его никто не увидит.

С остальным пусть делают что хотят, но голова поедет со мной в Испанию.

Я притягиваю его к себе за плечи, и Джейсон тяжело всхлипывает, крепко вцепившись в мусорный пакет. Оказывается, я тоже рыдаю, вспоминая о своей чудесной лошади.