Тяжело в учении, легко в бою - Ирвин Уэлш

Врубила Мерлина Менсона и думаю, как бы мне не поехать с Ларой в Хоик на соревнования. Так увлеклась, балдея от «Меньшего из двух зол», что заметила отца – вернее, услышала его покашливание, – когда тот уже стоял передо мной. Даже и не стучал, просто открыл дверь и вошел. Стоит у изножья кровати и спрашивает:

– Можно с тобой поговорить?

Как будто у меня есть выбор.

– Валяй, – пожимаю плечами.

Он убавляет звук и опускается всей тушей в недовольно заскрипевшее от такого обращения плетеное кресло. Он в жизни не говорил со мной столько, сколько за последнюю неделю. Очевидно, я ему зачем-то понадобилась. Вот это-то меня и беспокоит… А, ладно. Скрестив ноги, усаживаюсь. Изо всей силы изображаю, как мне интересно.

– Я слишком сурово с тобой обращаюсь, – неожиданно заявляет он, а потом со столь же неожиданной убежденностью в голосе говорит, – но лишь потому, что мне не хочется, чтобы ты растратила себя впустую.

– Это моя жизнь, что хочу то и делаю, – только и приходит мне в голову.

– Прекрати. – Он серьезен, словно ожидает от меня большего понимания. – У тебя талант, и его надо сберечь.

Я обескуражена, однако против воли чувствую восторг от его похвалы. Конечно, он говорит, как может, но ведь пытается!

– У меня ничего не получится, пап, – с трудом выдавливаю из себя. – Меня хоть на лучшего в мире скакуна посади, с такими, как Лара, никогда не сравнюсь.

– Ерунда, все получится, – с раздражающе спокойной уверенностью отвечает он. – Я ведь не слепой. Ты постройнела, быстро сбросила вес

– Не будем об этом…

– Мать уже все уши прожужжала со всей этой галиматьей, мол, у тебя анорексия. Она от зависти, сама мимо сладкого в магазине пройти не может, – добавляет он презрительно. – Видел я, как она набивает сумочку конфетами. Будто какой-то спятивший наркоман, жрет и не нажрется. Смотреть тошно. Вот у кого уж точно крышу снесло.

Это он так о своей жене говорит. Хотя он прав, сто раз прав.

– Пап…

– Я знаю, что ты – другая, Дженни. Ты каждый день в спортзале, стараешься, работаешь над собой.

Я тут же взрываюсь:

– Да что, в этом гребаном доме вообще укрыться негде?

– Эй, придержи-ка язык! – Он бычится, но быстро идет на попятный. – Я ведь тебя не порицаю. Я не говорю, что это плохо. Наоборот, ты молодец. Я вижу в этом волю и гордость. Я вижу в тебе себя. – По обветренному, грубому лицу пробегают эмоции. – Ты – Кахилл, – гордо объявляет отец. – Тебе ведь не требуется особое приглашение в мой спортзал, а?

Меня просто выворачивает наизнанку. Даже не знаю, что хуже, – когда он пытается грубить в своей обычной манере или когда пытается быть любезным. Ну не его это, не его.

– Пора задуматься о будущем, Дженни. Если думаешь, что с конкуром не получится, то, может, пора освоить азы работы транспортного агентства?

Вот уж точно, у кого-то крышу снесло.

– Не думаю, что это мое будущее, – отвечаю быстро.

С презрительным смешком он зажигает сигарету, и плевать ему на расклеенное по всей комнате «Не курить!» Под кроватью у меня здоровенная пепельница, но пусть она там и остается. Нечего ему тут вонять своим табачищем.

– Что, работенка не для принцессы? Вонючие грузовики, чумазые водилы? Только не забывай, что это они привозят еду на твой стол, да еще и кормят четвероногого паразита в стойле.

А поездки за границу? А турниры, снаряжение, поля, по которым ты гарцуешь? И ты смеешь задирать нос? Сам виноват, разбаловал тебя…