Закон Шруделя - Всеволод Бенигсен

Синюшников мог бы гордиться столь резвым учеником. Особенно удалась заметка под названием «Вылазка реакции». Она была собрана, как конструктор, из привычных фразеологизмов, в которые Гриша добавил чуточку личной фантазии. Но, в общем и целом, это был набор все тех же кубиков — «уже не в первый раз», «советский народ со всей решимостью», «и это тогда, когда все прогрессивное человечество», «спасая прогнивший режим» и так далее. Едва собрал листки, чтобы отнести материал главреду, как в комнату неожиданно заглянул мужчина неопределенного, но сравнительно молодого возраста с семитской внешностью и печальными глазами.

— Здрасьте, — неуверенно кивнул ему Гриша. Внешность гостя показалась ему знакомой, но откуда он мог его знать?

— Приветствую, — меланхолично отозвался тот. — А где Федор?

— Кто?

— Андрей Федорович. Это я его так зову.

— Ушел на совещание… в партком. Или горком. Какой-то ком.

— А ты кто? — спросил тот почти равнодушно.

— Стажер. Гриша. Гранкер. То есть Гранкин. В смысле, Гранкер.

— Аа, — разочарованно протянул мужчина. — Еще один инвалид пятой группы? Гидра сионизма проникает в наши сплоченные ряды? Понятно.

Гриша решил не возражать. Голова мужчины какое-то время помаячила в проеме двери, а затем вплыла внутрь, затягивая за собой остальное тело.

— А я Владимир Шрудель. Можно просто Вова. Слыхал, наверное?

— Вова? — неуверенно переспросил Гриша.

— Нет, имя Вова ты наверняка слыхал. Я про Шруделя.

— А-а… кажется, Георгий Ильич говорил.

— Да? — снова равнодушно спросил мужчина и вдруг резко, почти по-собачьи, почесал небритый подбородок. Флегматичность в нем легко уживалась с нервозностью.

— Да… — неуверенно ответил Гриша. — Сказал, что «мне уже хватает Шруделя… потом… эээ… Вальдемара…».

— Вальдмана, может?

— Да-да, Вальдмана… и этого…

Вспоминая, Гриша защелкал пальцами.

— Гурфинкеля?

— Точно.

— Гм, — задумчиво хмыкнул тот. — В чем-то он прав. Ладно. Что кропаешь, товарищ Гранкин-Гранкер?

— Да вот, — смущенно протянул Гриша свой материал Шруделю.

Тот внимательно прочитал написанное.

— Редкостное по своей убогости говно, — сказал он, возвращая листки.

— Извините, — обиделся Гриша, — но, по-моему, ваши статьи — тоже не Пушкин.

— Читал? — немного удивился собеседник.

— Что-то читал, — сказал Гриша, хотя ничего не читал, но в том, что Шрудель — не Пушкин, он был уверен и безо всякого чтения.

— Да, не Пушкин, — согласился новый знакомый после паузы. — Но это осознанный шаг. В какой-то степени дело всей моей жизни.

— В чем же оно заключается? — хмыкнул Гриша.

— Я сознательно гроблю свой талант и опускаюсь на дно литературного болота.

— А цель?

— Цель — угробить свой талант и опуститься на самое дно литературного болота.

— Логично.

— Пойми, старик, — снисходительно, но все так же грустно продолжил Шрудель, — что в наше время это фактически подвиг. Многие талантливые люди гробили и гробят свой талант неосознанно, всячески сопротивляясь этому процессу и даже отрицая его. А я это делаю осознанно, со знанием дела, потому что, если вовремя не угробить свой талант, он начнет давать ростки и пробиваться сквозь асфальт вот этой макулатуры.

Тут он мотнул головой в сторону газетных небоскребов.

— И что?

— Это будет ущербный уродец. А зачем он нужен? Взять и уничтожить его в зачатке — вот главная задача любого гения. В наше время, конечно. Выдавливать из себя по капле раба может каждый. А ты попробуй по капле выдавливать из себя человека, в смысле, свой талант. Не спиваясь, но и не идя на сделки с совестью. А? То-то. Или ты думаешь, что я в этой газетенке оказался по воле рока? Нет, старик. Я работал в таких изданиях, что тебе до них расти и расти. Но мой талант начал сопротивляться окружавшему его мусору. От меня постоянно требовали компромисса. А это, извините, не по мне. Поэтому я здесь.

— Понятно, — сказал Гриша, хотя логики в пространном монологе было маловато.

— И еще мне фатально не везет на букву «р», — неожиданно добавил Шрудель.

— На что?

— На букву «р».

— В смысле?

— Долгая история, но если коротко…

Тут он отодвинул рукой стопку газет и сел на стол.

— Сделал я как-то материал про визит Леонида Ильича в колхоз один. Описал, так скать, рабочие будни тружеников села. Ну, и в заголовок вынес фразу нашего генсека из выступления перед колхозниками — «Каждая жатва — ступень к мастерству».

— И что?

— Ничего, — меланхолично пожал плечами Шрудель. — Как назло, генсек наш, будь он неладен, решил отобедать с тружениками села. И фотографию сего пиршества вынесли на первую полосу. А наборщик ошибся. Затесалась у него в заголовок буква «р». А теперь, представь, на фото — Брежнев кушает со знатными трактористами и доярками, а сверху цитата из его выступления: «Каждая жратва — ступень к мастерству». А автор кто? Я. Чудом пронесло.

— Смешно, — усмехнулся Гриша.

Шрудель неожиданно запрокинул голову и прикрыл глаза, словно пытаясь объективно оценить юмор ситуации.

— Пожалуй, — согласился он после короткой паузы, вернув голову в исходное положение. — Но мне, как ты понимаешь, было не до смеха. А эти идиоты из западных голосов сразу решили, что это какой-то политический акт. Хотели даже у меня интервью взять. Еле отбился. Ну, потом, конечно, наши привязались. В общем, ушел я из газеты. Вот так.

Тут Шрудель печально пожевал ртом и добавил в приступе откровенности:

— Уволили, в смысле… Теперь здесь обитаю.

— Но если это фатальное невезение плюс увольнение, то где ж тут «сознательное» действие? — удивился Гриша и едко добавил: — Нестыковка.

— Да, нестыковка, — легко согласился Шрудель, — но ведь если, допустим, человек сознательно спивается, то он, конечно, в итоге сопьется, но ведь судьба может его долгое время хорошей водкой обеспечивать, а может и тормозную жидкость с политурой подкинуть. Так что он в секунду копыта отбросит. Получается что? Сознательный риск с примесью судьбы.

Гриша собрался что-то возразить, но в этот момент в дверь осторожно постучали.

— Да-да, — грозно отозвался Шрудель.

В кабинет просунулась голова мужчины в кепке:

— Товарищи, к вам можно?

— А вы, собственно, по какому делу, гражданин?

— Я вообще-то оставлял тут свои… стихи… Копылев моя фамилия.