Параноики вопля Мертвого моря - Гилад Элбом

— Она пропала.

— Она вернётся.

— Она нужна мне.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Зачем?

— Мне надо задать ей пару вопросов.

— Каких вопросов?

— Не знаю. Просто вопросы.

— О чем?

— Мне надо написать работу.

— Ты учишься?

— Да.

— О чем работа?

— А какая тебе разница?

— Просто интересно.

— Эпические повествования.

— Эпические повествования?

— Великие шедевры мировой литературы.

— Как Гомер?

— Типа того.

— Гомер был женщиной?

— Я не знаю, мы не говорили об этом на занятиях.

— О чём же вы говорили?

— Об «Одиссее».

— Не нравится мне Одиссей.

— Почему?

— Почему нормально, что он семь лет трахается с этой своей маленькой нимфой на острове, а его жена ждёт его дома, пассивная, верная и целомудренная?

— Рамзи, я ищу Кармель.

— Зачем тебе Кармель? Я знаю всё про эпические повествования.

— Ничего ты не знаешь об эпических повествованиях.

— Проверь меня.

— У тебя были ещё курсы, кроме «Как стать бомбистом-смертником»? Ты читал чего-нибудь, кроме «Руководства террориста по успешному человекоубийству»? Ты читал «Сказание о Гильгамеше»? А «Беовульф»? А «Сэр Гавейн и Зелёный Рыцарь»?

— Да то же самое. В «Гильгамеше» богини, проститутки и другие магические женские существа сообщают, что женщины не есть люди. В это время храбрый царь, способный в течение семи дней сохранять эрекцию, борется за свое право на сексуальное обладание каждой девственницей в своей земле.

— Рамзи…

— В «Беовульфе». Жаждущие крови воины, которые называют себя истинно верующими, борются и побеждают тех, кто не обращается в их веру, и рубят в клочья и чудовищного парию, и его мамашу.

— Рамзи!

— А в этом «Сэре Гавейне» женщина представлена либо как старая уродливая колдунья, которая уловками заставляет героя предать своего хозяина, либо как двуличная соблазнительница, которой он должен противостоять, дабы сохранить свое превосходство в неприкосновенности.

— Прекрати! Хватит! У меня вообще занятия не по эпическим повествованиям!

— А о чем тогда?

— О Робинзоне Крузо!

— Эх. Я не читал «Робинзона Крузо».

— Не читал?

— Так вот.

— Тогда ты не можешь помочь мне с моей работой.

— Чего такого важного в этой твоей работе?

— Её нужно сделать. Я должен её закончить.

— Зачем?

— Чтобы двигаться дальше.

— Куда?

— Я не знаю. Просто двигаться. Вперёд.

— Ты не хочешь двигаться вперёд.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если бы ты действительно хотел двигаться вперед, ты давно бы закончил свою работу.

— Я закончу её.

— Когда?

— Скоро. А потом уеду. Вот увидишь.

— Куда уедешь?

— Куда-нибудь. Куда угодно. В Уэльс, в Финляндию, в Голливуд. Не важно.

— Тебе не надо писать работу, чтобы уехать в Голливуд.

— Если я её не напишу, мне придётся остаться здесь.

— Так и оставайся.

— Зачем мне тут оставаться?

— Это твоя родина.

— Я думал, что ты веришь, что это твоя родина.

— И моя тоже.

— Значит, мы соседи.

— Да.

— И друзья.

— Нет.

— Почему нет?

— Ты не можешь быть моим другом.

— Почему нет?

— Я — араб.

— Я не боюсь арабов.

— Ты и сумасшедших не боишься, но ты не можешь быть их другом.

— Почему нет?

— Потому что они — это не ты. Они — сумасшедшие.

— Они — люди.

— Они — не нормальные люди. Они — это отбросы, беглецы, отступники. Тебе нечего там делать. Ты должен быть среди людей. Среди своих.

— Но я пишу.

— И что?

— На английском.

— Значит, ты хоть и предатель, ты всё равно «свой».

— Я больше не служу в армии.

— И ты не в запасе?

— Я в отставке.

— Как так получилось?

— Я притворился сумасшедшим.

— И это после четырёх лет службы?

— Но у меня была кабинетная работа. Я никогда не запускал ракеты с лазерным наведением по голодным детям с камнями и рогатками. Я работал со словарями и лексиконами.

— Всё равно ты один из них. Здесь. В государстве Израиль. Ты его подданный. У тебя есть перед ним долг.

— И какой у меня долг?

— Уничтожить врага. Быть жестоким к своему врагу. Избавиться от губительной тяжести в сердце твоей прекрасной страны. Разве есть какая-то разница в том, выполнишь ты этот долг или увильнёшь от этого?

— Есть, конечно. Я принял осознанное решение. Я ушел от этого. Моя жизнь в моих руках. Я ушёл из армии, чтобы стать самому себе господином.

— Симулируя болезнь, ты не берешь все в свои руки. Ты просто становишься якобы хозяином своего вымышленного симптома. Ты комедию ломаешь. Это не восстание, а фарс. Ты — не бежавший из плена. Ты — бегущий актёр.

Неоновый свет странно так падает на лицо Рамзи, и его глаза кажутся мне лиловыми. Или это просто я устал. Я смотрю на свои ботинки, потом на бензоколонки, потом на пальмы, на царапину на своей машине, потом снова в глаза Рамзи, но они по-прежнему лиловые.

— Неудивительно, что мы вас так ненавидим, — мой голос дрожит. — С чего вы взяли, что вы — всезнающий голос совести? Ты презираешь меня, ты, самодовольный арабский сноб. Ты ещё хуже, чем моя девушка.

Я засовываю руки в карманы, и моя левая ладонь сжимается в кулак, а в кулаке ключи от машины. Борода Рамзи торчит — блестящая чёрная тень, его густые длинные брови прямо под этим идиотским тюрбаном. Я хочу сказать что-то очень нехорошее, что-то очень плохое, вроде «иди к дьяволу», или «ты, сын шестидесяти тысяч шлюх», или «лучше бы я научился обращаться с ракетами, чем тратить время на ваш вонючий язык», но я ничего не говорю. Я разворачиваюсь, залезаю в машину, хлопаю дверью, и хлопаю дверью еще раз, потому что в неё попал ремень безопасности, и уезжаю.